10

По темному коридору плыла как в тумане. В присутствии Харви феты-шкафы вели себя не так борзо и в затылок мне не дышали, хотя взгляды бросали неодобрительные. Специальный лифт вознес нас до закрытой парковки для особо состоятельных гостей, ценящих конфиденциальность. Сейчас на ней, хищно улыбаясь, расположились волары правящего. К гадалке не ходи, средний, с брутальным взглядом неоновых фар, весь из черного гарцана и тонированного стекла, принадлежал Хартману. Сайман Х9. Отелепатеть!

Не то, чтобы я увлекалась транспортом, но не знать об этой модели волара, воспитывая брата-подростка, невозможно. У него вся комната в постерах Саймана Х9, о котором он грезит с момента разработки штуковины.

«Ты только посмотри, Ланни! — глаза брата, мага-техника восхищенно блестели. — Мягкие, плавные формы обеспечивают идеальное скольжение воздуха и минимальную силу трения! Это гениальная формула! А ты знаешь, что у этого зверя под капотом?»

В такие моменты я слушала про всякие там турбины, подшипники, лазерные ускорители, магические преобразователи, индикаторы телепатической энергии, стабилизаторы и прочую ерунду, улыбалась, кивала и думала о чем-то приятном. Например, аромате настоящей выпечки! Не суррогате, а настоящей. О пирожках с зеленым луком и яйцом. Имея куриц, мы можем себе позволить настоящие яйца. Удовольствие недешевое, держать таких птиц, но оно того стоит! И, конечно же, о балете…

Сейчас, глядя на этот волар воочию, поняла возбуждение брата. От Саймана веяло силой, властью и, не знаю… Хищника он мне напоминал. Под стать Харви. Другого волара для него и представить невозможно.

Подул резкий ветер, разметав мои волосы по лицу. Зачем только распустила, когда собиралась? Лучше бы култышку оставила. Верховный отпустил мою ладонь, чтобы создать вокруг легкий телепатический барьер, защищающий от ветра и холода, хотя холодно не было.

— Нравится? — спросил Харви, уверенный в собственной неотразимости и в том, что сразил меня наповал, похваставшись кучей стекла и гарцана.

Поджала губы и хмыкнула, уворачиваясь от его руки:

— Ничего особенного. Я привыкла к тренам. Но и это сгодится.

Мужчина от души рассмеялся, а я обхватила себя руками. Как-то все происходящее неправильно. Хартман подошел ко мне и обнял. Просто прижал к себе, игнорируя слабые попытки к сопротивлению и произнес:

— Мне нравится, когда ты дерзишь, искорка. Есть в этом что-то волнующее. Необычное, — убрал светлый локон мне за ушко, медленно обжигая мое лицо порочным взглядом, замершим в итоге на губах. — Я такого еще не испытывал, — наклонился ближе, чтобы поцеловать.

— А коленкой в пах получал? Говорят, это тоже волнующе. Как минимум, необычно и это ты тоже вряд ли испытывал.

Он замер возле моих губ, а затем приподнял мое лицо за подбородок. Мягкий свет, льющийся из неоновых ламп, осветил его лицо: красивое, с резко очерченными скулами и линией подбородка. Настоящее сейчас, без личины. Внутри все сжалось от непонятных эмоций. Мне хотелось одновременно оттолкнуть его и прижаться щекой к широкой груди. Почувствовать ее тепло своей кожей…

— Это даже возбуждает, — заявило Ползучее Великородие. — Но в присутствии посторонних держи язык за зубами, — за спиной послышались тяжелые шаги. Невесть откуда взялись еще охранники, которые прошли мимо нас черными пятнами и расположились в двух других воларах. Вспыхнули фары, высвечивая нас, словно пару танцоров на сцене. — Я обязан быть фетроем, одним из правящих, повелителем.

Его голос изменился. Стал тяжелым, холодным и опасным.

— И что. Накажешь меня?

— Если придется, — ни единого сомнения, правда накажет. — Мне и сейчас очень хочется, но ты такая миленькая, когда сопротивляешься очевидному.

— Очевидному?

— Что ты моя, искорка.

— Вот еще, — фыркнула, уворачиваясь от очередной попытки меня поцеловать. Впрочем, мягкие губы коснулись шеи, местечка за ушком, обхватили мочку. Против воли ухватилась за плечи великородного, исключительно чтобы не упасть. Ну, мало ли. Устала за день, ноги дрожат. А нет, не от этого дрожат…

Тряхнула головой, отгоняя наваждение. Поцелуи — это невероятно личное. Особенно поцелуи в губы. В отличие от Тана и Альбы, я всегда целовала родителей в губы. У мамы они были мягкими, теплыми, у отца сухими и даже немного колючими, но это из-за щетинки. Когда родителей не стало в моей жизни, что-то внутри щелкнуло. Сломалось. Перегорело, возможно.

Таххир как-то на первом свидании пытался меня поцеловать. Получилось даже. Но так мерзко стало на душе, словно кто-то попытался сломать замок на дверях, за которыми надежно спрятаны воспоминания о добрых, светлых и трепетных днях, проведенных с родителями. Я не была готова разделить эти воспоминания с ним, пустить его в свою душу. Как-то не вышел у нас первый поцелуй, а со вторым он и не пытался. Просто сразу перешел, так сказать, к горизонтальной плоскости, понял, что я удобный вариант для получения немедленного удовлетворения и его это устроило. Меня, в принципе, тоже. Он не лез в душу с вопросами, а я раздвигала ноги, когда ему хотелось. Мы оба получали от этих отношений, что хотели. Хотя он, конечно, получал куда больше, ведь по сути сидел на моей шее, обещая, что вот-вот и найдет работу. Откуда только десять тысяч на вино нашел? Или блондинка с собой притащила?

Наглый Харви, в отличие от Таххира, попыток меня поцеловать не оставлял и прямого отказа не понимал. Вот вообще не понимал. Проще, мне кажется, убить, чем переубедить.

— Моя, — улыбнулся он и, взяв меня за руку, повел к волару. — Скоро ты сама это поймешь.

«Как же», — подумалось мне, но воспоминание о сумасшествии, случившемся в вип-ложе номер тринадцать как-то поубавило решимости. Что это было? Эмоциональный взрыв? И Хартман просто оказался под рукой?

«Не под рукой, а между ног», — зудело подсознание.

Шикнула на него и расположилась на удобном кожаном сиденье. В новеньком салоне приятно пахло хвоей и кожей. Кажется, даже натуральными, хотя вряд ли я когда-нибудь слышала эти ароматы в натуральном звучании. В век сублимации сложно найти что-то настоящее. И это касается всего, в том числе чувств…

Даже любимые мною пирожки с черникой или яблоками всего лишь смесь белков, минералов, витаминных добавок, красителей и вкусоароматической хрени. Говорят, что вроде как полезно, но мы стараемся питаться этой гадостью как можно реже. И все благодаря умнице Альби.

Харви уверенно поднял волар в воздух и рванул с места с такой скоростью, что меня вжало в сиденье. Когда мы выровнялись высоко над землей и поплыли по освещенной воздушной полосе, ведя за собой два волара с охраной, я замерла. Возможно даже не дышала. Впервые летала так высоко, что даже шпили высоток были под нами, а до барьера, казалось, можно дотронуться рукой. Хартман словно специально не переходил на скорость света, чтобы я могла полюбоваться не смазанной мешаниной огней, а красотой дистрикта и проплывающими мимо обрывками облаков.

В подтверждение моей догадки, матированное стекло под нами стремительно светлело, пока не стало полностью прозрачным. Посмотрела вниз и не удержалась. Рот-таки открылся и от переполняющих меня эмоций я рассмеялась. Казалось, я парю среди облаков на одном кожаном сиденье, а тонкие прутики гарцана едва удерживают от падения. Дух захватило, сердце забилось быстро-быстро.

— Нравится? — Харви перевел волар в режим автопилота и уже давно смотрел на меня.

— Бесподобно!

А вот я не могла отвести взгляда от картины за окном и под ногами.

С этой точки дистрикт выглядел необыкновенно. Густые шапки редких деревьев проплывали над нами серебристо-зелеными пятнами, высотки подмигивали огнями, улыбались причудливыми крытыми бассейнами и щерились солнечными батареями. Людей не было видно. Они скрывались где-то там, в самом низу, в черных жилках асфальтированных дорог, ютились в стеклянно-стальных коробках. История рассказывает нам, что прежде Земля была уникальным местом и каждый человек мог позволить себе дом с большим участком, где можно было запросто выйти босиком в огород, прогуляться до речки и даже собирать грибы в лесу! Лес. Сейчас это слово звучит практически невероятно. Древесина производится лишь в одном — зеленом дистрикте, куда на заработки ездят пустышки со всех дистриктов.

Несмотря на повсеместное бесплодие, наш, девятый дистрикт стремительно разрастается вверх. Расширить границы купола не получается — телепатическая сила Хартманов и без того на пределе, а сильнее них никого нет. Впрочем, никогда прежде границы купола не распространялись так далеко на территорию мертвых пустынь, как сейчас, но и этого оказалось мало. Небоскребы ползут все выше и выше. Вот и в нашем районе собираются делать реновацию. Я уже видела списки и наш дом как раз попадает под снос. От мысли о том, что придется проститься с полюбившимся домиком, где был собственный огород, стало не по себе. Два или три месяца придется жить в муниципальном общежитии, а это значит общий туалет, общий душ, общая кухня и одна — единственная комната на всю семью.

— Что-то случилось?

Ух, прозорливец аркхов, все заметит!

— Нет, все хорошо, — закрылась и отвернулась к окну, разглядывать проплывающие мимо облака. Будто ему дело есть до проблем обычных пустышек. Жить и летать на такой высоте опасно. Начинает казаться, что ты один в целом мире и там, внизу, вообще никого нет. За миром гарцана и стекла перестаешь замечать живых людей с их каждодневными проблемами чьи размеры в масштабах дистрикта невероятно ничтожны.

— Тогда, я знаю, как разогнать плохие мысли.

Заговорщический тон меня насторожил, а когда вокруг талии и груди медленно затянулись ремни, и вовсе перепугалась:

— Что происходит?

— Сейчас узнаешь! — таинственно сверкнули пепельно-сизые глаза, Хартман перевел волар в режим ручного управления и резко потянул рычаг на себя. Мы поползли вверх. То есть вообще вверх. Перпендикулярно земле. Схватилась за дверную ручку и закричала:

— Ты что делаешь?

— Держись крепче! — нахально улыбнулся он и… притянул рычаг до предела.

Я завизжала, не то от страха, не то от восторга, когда земля оказалась там, внизу, а мы полетели вверх ногами, зависнув в верхней точке мертвой петли.

— Харви!!! Верни нас на трассу! — то ли сквозь смех, то ли сквозь слезы кричала я, не понимая, нравится мне подобная забава или нет. Впрочем, наверное, больше нравится, но до жути страшно.

— А что мне за это будет?

— Сухой волар тебе за это будет, мне же страшно!

Теперь мы смеялись вместе. Как дети, впервые увидевшие радугу или прыгающие по лужам под теплым летним дождем. Он издевательски лихо покружил волар вокруг своей оси, и я сохранила ориентацию исключительно благодаря балету. Чтобы крутить фуэте и туры нужен крепкий вестибулярный аппарат.

— Не вариант. Предложи что-нибудь другое.

— Ну отпусти-и, — сквозь смех потребовала я, вцепившись в ручку двери до побелевших костяшек.

— За поцелуй!

— Ты что, ребенок?

— А ты?

Он резко отвел штурвал, и мы подбитой птицей сиганули вниз. Отелепатеть! Мимо стремительно проносились облака, ленты трасс для великородных, шпили высоток, даже птицы, а мы неслись к земле. Я визжала и смеялась одновременно, а внутри все замерло от страха и восторга. Я понимала, что великородный прекрасно знает, что делает. Он уверенно держал штурвал и улыбался, испытывая не меньшее удовольствие, чем я. Одно слово, что правящий, а на деле ребенок ребенком.

— Харви, ну перестань, мне страшно!

— Поцелуешь — перестану.

— Нет! Харви! — земля стремительно приближалась. Не станет же он нас гробить за поцелуй? Он же великородный! Правитель дистрикта! Впрочем, вспомнив, что он брата своего убил, я как-то резко усомнилась в его здравом рассудке. А земля все ближе и ближе, вот уже наземные волары видны и даже люди. Ухватилась второй рукой за ручку и уже с опаской произнесла: — Ха-арви!

— Поцелуй, Флер.

Земля! Нет, нет, нет! У него и правда голова в заднице аркха, он же нас убьет! Я зажмурилась, когда столкновение казалось неминуемым:

— Ладно, ладно, ладно!!!

Волар качнуло. Открыв глаза, заметила, что мы резко вильнули и понеслись наверх, а Ползучее Великородие довольно улыбается. Сердце колотилось в ушах, словно очумелое, перед глазами плыло, на лбу проступила испарина, а пальцы даже заболели от напряжения.

— Ты! — прошипела, ударив его кулаком по руке. — Ты больной! Ненормальный! Ты псих! Кто так делает?

— Твой правитель? — предположил он, продолжая улыбаться, как ни в чем не бывало. — Твой мужчина?

— Это же отелепатеть как не смешно!

— Но ты улыбалась. Согласись, твое сознание в этот миг было на удивление ясным.

— Мое сознание в этот миг подкинуло мне десятка три способа расчленить твой труп! Зачем ты это сделал?

— Шантаж — отличное средство получить желаемое, — нагло заявил он, когда волар вернулся на прежнюю трассу. Мужчина вновь включил автопилот и похлопал по своим коленям.

— Класс. Нашел время прихорашиваться!

— Ты кое-что пообещала.

— Ты же не думаешь, что… Думаешь я стану тебя целовать после такого?

Он медленно кивнул, не сводя с меня внимательного взгляда и снова похлопал по своим коленям.

— Или можем повторить.

— Не надо!

Ремни освободили меня от плотного кольца захвата, словно намекая, что обещания следует выполнять. Как-то не нравилось мне все это. Но летать вниз головой не нравилось больше. Точнее, это без сомнений было забавно, и я даже забыла, из-за чего загрустила, но лучше уж земля пусть останется под ногами! Как и положено!

Помедлив, все же перебралась на колени истязателю. Ну, а что? Строго говоря, я там уже была, место привычное. Только теперь сидела целомудренно, бочком, как дочь на коленях родителя. Благо волар просторный, хоть вечеринки устраивай.

Харви, чтоб ему его наглые ручонки пустынные мертвоеды пооткусывали, заключил меня в объятия и промурлыкал рысокотью:

— Я жду…

Ждет он. Недовольно вздохнула и быстренько чмокнула в щечку. Мужчина замер, а затем приподнял бровь:

— Это вообще как называется?

— Это называется поцелуй. Ты же не уточнял.

— Хорошо, — он пожал плечами и потянулся к кнопке ручного управления.

— Харви! — я остановила его руку и вернула на место у себя на коленях. Потом подумала и убрала с коленей, но он бесцеремонно снова положил ее туда.

— И?

И вот что в таком случае полагается делать? Я не смогу переступить через себя. Перевела взгляд на его губы и…

Опустила ресницы.

Нет. Не получается. Я его совсем не знаю. Он совершенно не знает меня и… Это слишком личное. Это только между мной и родителями, между мной и теми, кого я любила. Если я поцелую его так, за шантаж, не чувствуя сердцем, я разрушу и опорочу что-то важное в своем прошлом.

«Да, как тереться об него, так не личное!», — подсознание брызгало ядом, но он не достигал цели.

Удар сердца. Другой. Третий…

Медленно взяла его ладонь и положила на приборную панель:

— Можешь повторить то, что делал, — тихо произнесла я, не поднимая взгляда.

Молчание. Он приподнял мой подбородок, но в пепельно-сизый туман его глаз смотреть не смогла.

— Тебе так неприятно мое общество?

Было в его голосе что-то такое, что я устыдилась собственного поведения. В конце концов, он ничего плохого мне не сделал. Конечно, не считая шантажа, увольнения, бутылки вина за десять тысяч анников, второго увольнения, угрозы отобрать Тана и Альби… Пока вспоминала, успела снова на него разозлиться. Ух, Ползучее Великородие, но взгляд, задумчивый, теплый, заставил эту злость отступить.

— Это личное. Я не готова этим поделиться. Ни с кем.

Он медленно коснулся моих губ кончиками пальцев, обвел их по контуру. От такого теплого и трогательного жеста по телу пробежали мурашки. Я даже глаза закрыла от удовольствия. Это было нежнее и откровеннее любого поцелуя в десятки раз. Захотелось коснуться его пальцев языком, прикусить зубами, раздразнить…

— Пока, — едва слышно добавил он. — Ты не поверишь, но я умею ждать, когда мне этого действительно хочется.

С этими словами он развернул меня лицом к лобовому стеклу и обнял со спины, позволяя любоваться раскинувшейся перед нами картиной ночного дистрикта и тонкой голубоватой пленкой купола далеко впереди.