16

Я обомлела.

— Солистки? И… что от меня требуется?

— Помимо работы? Я уже говорил.

— Чувственность?

— Чувственность, — подтвердил он.

— Я чувственная! Очень, — когда осознала, какую чушь сморозила, щеки снова опалило стыдом.

— Тебе говорили, что ты невероятно мило смущаешься? — он пригубил вино и под его пристальным взглядом я смутилась еще больше. Да что со мной творится?

К счастью, в этот момент вошли официанты и поставили перед нами блюдо. Кусок мяса в каком-то красном подливе с настоящими овощами и кусочками жареных грибов. Грибы! Кажется, я их не ела… Да с момента потери кафе и не ела. Очень и очень давно.

— Говядина в винном соусе с жареными овощами и грибами. Надеюсь, ты не вегетарианка?

— Нет. Хотя, уверяю, за фигурой я слежу. Растолстеть перед представлением мне не грозит. Спасибо наследственности.

— Кто учил тебя танцевать?

— Фета Рорэль, — я смутилась, глядя на приборы. Первым обычно подают суп и положенной ложки справа не оказалось. Как там говорил Оуэн? От блюда… Взяла вилку и нож, аккуратно отрезала мясо и отправила в рот. Восхитительно! Даже глаза от удовольствия прикрыла.

— Нравится?

— Божественно!

— Фета Рорэль из балетной школы «Фуэтэ», если не ошибаюсь?

— Верно. Неужели вы знакомы?

— Не поверишь, насколько удивительна судьба, но одно время она и меня учила.

— Да ладно?

Мужчина улыбнулся и кивнул. Но я все равно не поверила.

— Не может этого быть! Что она говорила, когда кто-то сутулился? — решила проверить. Если он правда у нее учился, то должен знать.

— Вы должны все время держать осанку! — фет Ронхарский выпрямился еще больше, вздернул нос, так же, как делала фета Рорэль и точь-в-точь так же сузил глаза, удивительно точно пародируя ее голос. — Осанка — лицо балерины. Даже, если вы играете горбатого, должны играть его с гордо выпрямленной спиной!

Я расхохоталась от души, но потом вспомнила, где и с кем нахожусь и прикрыла рот ладошкой. Впрочем, Максимилиан и сам удивительно тепло смеялся, плевав на приличия.

— Не стоит, Ландрин. Не сдерживай себя, ты снова наступаешь на те же грабли. Чувственность она не только в сексуальной раскрепощенности. Она во всем. Я вижу в тебе серьезные изменения, но это только начало. Жизнь — удивительно короткий миг, — он задумался, видимо подбирая для меня слова, прожевал и продолжил. — Ты пойми. Если все время себя ограничивать, держать в рамках, которые установлены обществом, что ты вспомнишь в старости? О чем расскажешь детям, внукам? Какой правильной была? Как исправно платила налоги? Как ложилась спать в девять, а на телепаторе всегда держалась правой стороны?

Я ловила каждое слово мужчины, потому что каждое било точно в цель. Таххир все время меня одергивал, все время говорил, как я должна себя вести, не привлекать лишнего внимания, заботиться о доме, о нем, забывая о себе. Пожалуй, за четыре года я не только научилась воспринимать секс как физическую процедуру, при которой в тебя, словно в труп, тыкают палочкой, но я разучилась воспринимать жизнь, как нечто удивительное. Бегая с одной работы на другую, погружаясь с головой в круговорот забот, проблем, с одной мыслью «где достать деньги?» я перестала замечать саму жизнь. Дни сплетаются в ленту пестрых событий, за которыми не разобрать дат и дней недели… Мне двадцать пять, а я словно мчусь со скоростью света и вижу вокруг лишь смазанные картины огней. А каждый огонек — это чужая жизнь, это яркие события, это мир! Который утекает сквозь пальцы. Мои глаза защипало от осознания, что я теряю время, теряю себя!

— Проняло?

— Не то слово.

— Отлично! Тогда, скажи, чего бы ты хотела? Сегодня, завтра или через пять лет?

Я задумалась, отрезая очередной кусочек и отправляя его в рот. На самом деле, много чего… начала рассуждать вслух:

— Если в плане балета… Конечно, я бы хотела танцевать на большой сцене, в основном составе. Хотя бы в массовке и…

— Стоп. Так не пойдет. Ты даже здесь ставишь себе ограничения! Я спрашиваю — чего ты хочешь, Ландрин? По-настоящему? Если массовка — твой потолок, можешь уходить прямо сейчас.

Жестко. Цинично. Но заставляет признать правду.

— Хочу сольную партию в основном составе.

Максимилиан улыбнулся, а я раскраснелась. Вот теперь абсолютно точно напоминала по цвету собственное платье. Меня смутило даже не то, что я сказала и не то, как фет Ронхарский может воспринять мое заявление. Меня смутил собственный тон! Уверенный, жесткий, почти требовательный. С кем поведешься — от того и понаберешься!

— Вот это уже начало. Дальше.

— Это уже несбыточная мечта.

Почему-то вспомнила о том, что фет Сайонелл знаком с балетом. Увы, но я ни при каком раскладе не смогу станцевать для него. Разве что в палате. Но не на сцене.

— Все ограничения у тебя в голове. Помнишь? Теперь я требую, чтобы ты сказала.

— Я бы хотела, чтобы на моем выступлении присутствовал мой хороший друг.

Собеседник усмехнулся:

— Разве это так несбыточно? Если ему не по карману билет, балеринам всегда даются контрамарки.

— Увы, но через неделю, от силы, дней десять, его не станет. Болезнь Торкинсона.

— Прости, — мужчина поджал губы и улыбаться перестал.

— О, нет, вам не за что извиняться! Не стоило мне поднимать эту тему…

— Почему же? Очень хорошо, что ты ее подняла, — задумчиво произнес Максимилиан.

Официанты как чувствовали, что наши тарелки опустели и явились, чтобы их забрать.

— Десерт будет готов через десять минут.

Фет Ронхарский кивнул и посмотрел на меня как-то загадочно.

— Потанцуем?

— Но никто не танцует, — я смутилась, но затем вспомнила про рамки и жизнь, которая проходит мимо и исправила фразу: — Вы же не танцуете, фет Ронхарский.

— На ты и по имени, — заявил он, протягивая раскрытую ладонь, хоть я и не дала согласия. Впрочем, найдется ли танцор, что откажется от танца с живой легендой? Танец с великим балетмейстером в Рэдкайле, где танцевать, в общем-то, не принято, а танцевальная площадка лишь для вида — об этом точно стоит рассказать детям. Впрочем, моя внутренняя скромняжка все же немного смущалась.

— А это уместно?

— Танец или обращение по имени? — он обворожительно улыбнулся, сжимая мои пальчики и увлекая за собой. Отвечать не стала. Да и глупо. Плевать, уместно или нет. Мы будем танцевать!

Максимилиан уверенным шагом двинулся к музыкантам, которые его узнали и с удивленными улыбками кивнули, посмотрев в мою сторону. Посетители за ближайшими столиками тоже оживились, глядя на стеснительно мнущуюся меня, которую оставили прямо в центре холла, рисунок которого сверху напоминал солнце. Я стояла в центре и пускала по полу лучи из черного мрамора.

Заплакала скрипка, и я сразу поняла, что танцевать мы будем не балет, а танго. Древний, как мир, танец страсти. Вот откуда Оуэн Голд знал наперед, что разрез на платье — незаменимая вещь?

По коже пробежали мурашки предвкушения. Смогу ли? Справлюсь? Не упаду в грязь лицом?

Но все изменилось вмиг, когда Максимилиан прижал меня к себе. Щека к щеке, тело к телу, так плотно, что лист бумаги не протиснется. Сомнения схлынули. Я отвечу на этот вызов, ведь танец у меня в крови!

Моя согнутая в колене нога медленно поползла по его натянутой, словно струна, выставленной батман тандю в сторону. Надрывалась скрипка, словно плакала по моей невинности, что вот-вот будет опорочена нахальным партнером, который резко закинул мое колено себе на бедро и толкнул меня. Прогиб почти до пола, яростный рывок и наши губы едва не соприкасаются. Чувствуя эмоцию музыки, пытаюсь вырваться.

Он наступает: страстно, напористо. Я отступаю с не меньшим накалом, словно с ненавистью, но позволяю себя поймать, развернуть спиной, чтобы вжать в себя и позволить сильным чувственным рукам скользнуть по животу, ниже, ниже… Резко вскидываю руки, батман, разворот, носочек очерчивает полукруг по полу. Медленно, хищно приближаемся друг к другу и соединяемся в диком противостоянии, в котором одна цель: соединиться, слиться, стать единым целым.

Этот танец стал нашим персональным безумием и наваждением. В нем мы друг друга любили и ненавидели. Так яростно жались наши тела и так же горячо отталкивали друг друга. Мир вокруг перестал существовать, осталась лишь страсть, бегущая по венам огнем, восхитительная музыка, искрящиеся глаза партнера и движения, одни на двоих. Мы скользили по площадке, я взмывала в воздух в немыслимых поддержках и падала к самому полу, едва не касаясь его лицом. Сильные руки ловили меня и держали так крепко и уверенно, что я ни на миг не сомневалась ни в себе, ни в дальнейший движениях. Эта импровизация стала настоящей жизнью, настоящей историей борьбы. Моей внутренней борьбы с барьерами, выстроенными Таххиром и обществом, с собственными страхами и предрассудками. С барьерами, для которых теперь, когда я узнала об отце, причин не осталось…

Резкий толчок, я убегаю от партнера, словно от собственных страхов, но он ловко хватает сзади, резко разворачивает к себе и музыка обрывается на самой высокой ноте, на максимальном напряжении, так и не разрешив его. Было в этом что-то пугающее, оглушающе восхитительное и невероятное. Моя кожа горела огнем, сердце колотилось, ноги дрожали. Я испытала настоящий танцевальный оргазм, иначе это чувственное безумие назвать не получалось.

— Я ошибался, Аллевойская, — Макс тяжело выдохнул в мои губы, скользнув горячими ладонями по моим щекам и коснувшись пальцами приоткрытого рта. — Чувственности в тебе предостаточно.

Музыка стихла и оглушающая тишина защекотала нервы. Я так остро ощутила свое присутствие здесь и сейчас, словно танцевала на сцене и зрители остались недовольны исполнением. Страх быть отвергнутым аудиторией едва не превратился в панику. Если бы не сильные объятия — упала бы.

— Запомни этот момент, — удар сердца в полной тишине. Второй, третий, четвертый. Тишина звенела, пугала, едва не до ужаса. — Страх. Растерянность. Сомнение.

Он хотел сказать что-то еще, но замолчал, словно знал, что я все равно не услышу продолжения, ведь его сметет яростными овациями. Распахнула от удивления глаза и едва не захлебнулась от восторга. Публику великородных редко заставишь расщедриться на ленивые аплодисменты, которые они отдают нехотя, словно с каждым хлопком из их кармана вылетает по тысяче анников. Потому во всех знаменитых театрах скудные аплодисменты — показатель высшего мастерства исполнителей и восторга публики. Сейчас же в ресторане творилось нечто невообразимое, словно в дешевом клубе, где крутят почти забытую, незаслуженно кстати, латино-американскую музыку. Гости повскакивали с мест, хлопали, подняв руки вверх, женщины кричали и визжали, а мужчины свистели. К восторгам присоединились не только гости, но и обслуживающий персонал.

Максимилиан, как настоящий артист, привыкший срывать овации, что в его танцевальном прошлом, к слову, случалось нередко, развернул меня к зрителям. Мы сделали несколько сценических поклонов и помахали публике.

Вот только мой разгоряченный энтузиазм мгновенно потух, словно его ледяной водой окатили. Я чувствовала на себе властный, пылающий яростью взгляд.

Да ну, наваждение! Даже поискала взглядом владельца пепельно-сизых глаз, но не нашла. Наваждение и только.

Повернулась к партнеру, который словно светился изнутри и едва удержалась, чтобы не поцеловать. Так красив и восхитителен он был в этот миг! Наполнен жизнью и бешеной энергетикой! К нему прямо магнитом тянуло.

Наконец, овации стихли, и мы двинулись в сторону нашей ложи под восторженные взгляды и крики «молодцы» вслед:

— Что ты хотел сказать? В тот момент, когда я думала, что мы провалились.

— Этот момент — испытание для любого танцора. Когда в мгновенье тишины перестаешь чувствовать страх или сомнение, тебе пора уходить со сцены. Значит, ты больше не способен к росту и развитию. Значит ты умер, как танцор.

— Поэтому вы… ты больше не танцуешь?

— Кто сказал, что я больше не танцую? — еще одна обворожительная улыбка и он отодвинул для меня тяжелую бархатную штору, пропуская в нашу ложу.

Вот только я застыла, обнаружив источник того самого яростного взгляда, что впивался в меня во время танца. При виде Максимилиана в глазах Харви разлилась ядовитая ртуть ненависти. Улыбка медленно сползла с моего лица.

Балетмейстер покровительственно накрыл мои плечи теплыми ладонями и заставил шагнуть вперед. Тихо зашелестела ткань за нашими спинами, отрезая ложу от любопытствующих и открывая удивительный вид на центральный холл, где пару минут назад мы проживали чужую историю.

— Фетрой, — сухо произнес фет Ронхарский. Это хорошо, потому что у меня язык к небу прирос. Он что вообще здесь делает? Следил за мной? Заняться больше нечем? — Чем обязаны?

— Решил вернуть вещи. Тебе наверняка понадобится планшет и карта от дома, — ледяным тоном процедил незваный гость и перевел взгляд на меня, вспыхнувшую от негодования. Вырвала из великогадских рук сумочку с жакетом и снова отступила к фету Ронхарскому. — И хотел напомнить про завтрашнюю ночь, — добил Великогад. — Буду ждать.

— Ага. Не состарь… эм, — в памяти так живо промелькнуло воспоминание о наказании за дерзость великородному в присутствии свидетелей, что язык прикусил сам себя. — Я помню, фетрой Хартман, о своих договорных обязательствах, — обозначила как можно более сухо, испугавшись, что Максимилиан все истолкует превратно, и я потеряю возможность воплотить мечту о балете. Вот только балетмейстер по-прежнему держал меня в своих руках, а оголенная кожа спины касалась атласа его рубашки. Все хорошо, Ланни. Все хорошо.

— Включая пункт два? — он вздернул бровь. О конфиденциальности. Я не смогу объяснить Максимилиану, что буду делать ночью у Харви.

— И пункт три. В редакции правил для других Хартманов, если вы продолжите здесь сидеть! — рыкнула, намекая на раздельные кровати. Его глаза хищно сузились, но я ничем не нарушила ни единого закона. А вот тон и выражение лица свод установлений девятого дистрикта мне диктовать не вправе.

— У нас частная встреча с фетой Аллевойской, — прервал тишину уверенный голос за моей спиной. — И мы бы хотели ее продолжить.

Фет Ронхарский подтолкнул меня к столу и отодвинул стул, на котором прежде сидел сам, чтобы мне не пришлось присаживаться рядом с Харви. Десерт принесли… Вкусный, судя по виду. Полукруг из суфле, а внутри наверняка ягодный джем и все это на бисквитной подушечке. Эх. Может, поесть, пока мужчины будут авторитетом мериться?

Максимилиан придвинул третий стул, стоявший до этого у стены, и расположился по центру. Между мной и Харви. Великогад смотрел на меня, я на фета Ронхарского, тот на Великогада. Прямо круг дружбы. Еще не хватало всем вместе за руки взяться и спеть песню!

— Продолжайте, я не против.

— Это было предложение покинуть частную ложу. Вежливое пока, — Максимилиан говорил тихо и в голосе его чувствовалась скрытая угроза.

Отелепатеть. Количество властных мужиков на квадратный метр просто зашкаливает! Мне нужна миска рисовых шариков!

Я втянула голову и постаралась мимикрировать под окружающую обстановку. Может, лучше под стол залезть? Ну, чтобы меня не обрызгало кровью, когда Харви оторвет голову моему постановщику…

Вместо этого Ползучее Великородие усмехнулось. Так хищно, что мне захотелось сигануть из ложи вниз через балкон. Видимо, заметив мой страх, фет Ронхарский накрыл мою трясущуюся под столом ладошку своей рукой. На моем колене! Я-то была не против, но если Венероликий с повышенным инстинктом собственника заметит, то только оторванной головой Максимилиан не отделается.

— Нам пора, Ландрин.

— Что? С какой стати?

— Пункт четыре договора.

— Нет никакого четвертого пункта!

— Теперь есть, — с обманчивой улыбкой произнес тиран, вперив в меня полный ядовитой ртути взгляд.

— Так не делается. Я ничего не подписывала такого.

— Если Ландрин не хочет идти, вы не вправе ее заставить.

— Если ты хочешь продолжать задирать пачки своим танцовщицам, тебе лучше сидеть молча. Ее пачка, к слову, останется нетронутой.

Максимилиан откинулся на спинку стула и усмехнулся, скрестив на груди руки:

— Это что, угроза от самого Венероликого?

Харви терпеть не может, когда его так называют. А еще столько иронии в голосе! Едва удержалась, чтобы не упасть лбом на стол. Исключительно из желания своими глазами увидеть продолжение.

— Ты не забываешь, кто перед тобой?

— Мужик, который прячется за своей властью.

Дважды отелепатеть!

Харви медленно поднялся. Вот ей богу, я от страха разве что в трусы не наделала. Забыла как дышать, наблюдая за медленно вырастающей над столом скалой. Максимилиан даже в лице не изменился. Только голову поднял, чтобы на ширинку правящего не пялиться.

— Это вызов? — прозвучало очень тихо, но меня оглушило.

Я вскочила так, что стул с грохотом упал на мраморную плитку. Мужчины, наконец, заметили мое присутствие. Нашли тоже, чем заняться, писюнами мериться! У обоих хороши, ничего не скажешь!

— Перестаньте!

— Я жду ответа, фет Ронхарский, — не сводя с меня взгляда, потребовал Харви.

— Максимилиан! — я пыталась воззвать к благоразумию поставщика и зачем-то обнимала при этом сумочку, словно спасательный круг. Харви же его в порошок сотрет, если они сойдутся в поединке чести! У Макса и шанса нет!

Мужчина улыбнулся, тоже глядя на меня и кивнул.

— Вызов принят, — довольно произнесло Ползучее Великородие.

— Да вы больные! — закричала я. — И только попробуй меня за это голоса лишить! Это констатация факта, а не оскорбление! Вы что творите?

— Мужчина имеет право бросить вызов чести. С моей стороны было бы унижением отказаться, — пояснил Великогад.

— Да ты сам это спровоцировал! Чем твоя честь задета? Чего ты вообще сюда явился, тебя никто не звал!

— Дело не в моей чести, — ухмыльнулся Венероликий и перевел взгляд на Максимилиана. — И не в его.

И тут меня накрыло осознанием, что все это они затеяли не потому, что авторитетом меряются. Они меня не поделили! Меня! Пустышку не поделили два отелепатительных мужика! Отелепатительных, если их в одной комнате не запирать, конечно… Тогда они в полных мудаков превращаются.

— В моей? — хотела сесть обратно, но Макс вовремя от этого удержал. Стул-то на полу валялся. — В моей чести? — оттолкнула его и посмотрела, как на врага. — А меня вы спросили? Все с моей честью замечательно! Она не тронута! Давайте мы сейчас все успокоимся и сделаем вид, что ничего не было.

— Нет. Не забудем, — отчеканил Максимилиан.

— Завтра мои представители с вами свяжутся, — тон Харви сделался деловым. Словно он сделку заключал. — Чтобы обсудить детали поединка. Собирайся, Ландрин. Следует набраться сил перед завтрашней ночью.

— Знаете что, — прошипела пустынной змеей. — Вы оба… оба… Пустоголовые боданы!

Ползучее Великородие сузил глаза, но я вскинула голову и заявила:

— Ну, давай! Я заработала еще недельку молчания и месяц заточения! Сделай это! Ведь единственное помещение, в котором я соглашусь находиться с тобою рядом — это тюремная камера! Видеть тебя не могу уже!

И, не дожидаясь, пока меня закинут на плечо, отшлепают и унесут в башню, швырнула в него принесенной сумочкой и жакетом, распахнула шторы и натуральным образом сбежала с поля боя. Все. Пусть хоть поубивают там друг друга, мне все равно! Нет, ну какие идиоты, а? Толку что великородные! Великородные идиоты!

Я шла с гордо поднятой головой и разве что дым из ноздрей не пускала! Великородные болваны, которые сцепились за меня, как пустынные мертвоеды за лакомый кусок мертвечины. Ладно, с Великогада станется, но фет Ронхарский-то куда? Я фыркала, обхватив себя руками и топталась на остановке с ноги на ногу. Трены уже не ходят, до дома я смогу добраться лишь на телепатобасе. Могла бы и волар нанять, хоть и дорого, но я же женщина гордая, швырнула в Харви сумочку, с планшетом, потому теперь топчусь и мерзну в кромешной тьме, а на меня народ косится. Я ж ведь местная звезда! Благо, в такое время суток в середине рабочей недели жители дистрикта предпочитают находиться дома у экранов телепатовизоров, хотя мне было достаточно и этих тычков пальцами.

Когда из-за угла выполз телепатобас и с важностью разъевшегося аркха изволил остановиться, нырнула в него и, опустив голову, пробралась на самое последнее сиденье, забившись в угол. Пассажиры оборачивались на меня не только из-за того, что по зорычу видели, они на платье мое смотрели. Во-первых, натуральные ткани, во-вторых, на нем прямо вот как на экране планшета написано «стоит бешеных анников», в-третьих, слишком уж оно откровенное. Как нарочно, ко мне подсел не совсем трезвый фет и, закинув руку на спинку сиденья позади меня, дыхнул перегаром:

— Красотка, познакомимся?

— Жить надоело?

— Я мужчина рисковый, — на мое колено легла тяжелая ладонь.

— Руки от нее убрал! — вступился незнакомый мужчина приятной наружности. В телепатобасе он смотрелся странно. Как и я, в слишком дорогом костюме.

— Че?

Татуированный ухажер переключился на новую жертву и отсел, а в это время над ухом громыхнул голос кондукторши, отвлекая от перепалки:

— За проезд платить бум?

Бум, очень бум!

К счастью, пока я копалась в новой сумочке в поисках анников, на остановке зашла компания подростков, которые заняли места рядом со мной. Они были увлечены обсуждением чемпионата дистриктов по лоу-флаю, виду спорта, где мужики на мини-воларах носятся по воздуху за мячиком, потому меня не замечали. Странный мужик с татушками исчез, как и мой таинственный спаситель.

Расплатилась и, скрестив руки на груди, прислонила лоб к холодному стеклу. На телепатобасе добираться не меньше сорока минут, успею вздремнуть. День выдался тяжелый, хотелось поплакать, принять горячую ванну или на ручки. Да, пожалуй, на ручки хотелось больше всего. Чтобы меня взяли и до кроватки отнесли. Тяжело вздохнула. Я сама, гордая такая и жутко важная, оставила двух потенциальных кандидатов в потаскуны в ресторане. А кроме них потаскать меня явно некому. С этой мыслью я и закрыла глаза.

— Женщна! Женщна! — меня усиленно трясли за плечо, причем кондуктор не утруждала себя проговариванием слов. — Кнечная.

— Ко… конечная? — я резко выпрямилась и покрутила головой. За окнами телепатобаса — непроглядная тьма. — Это… какой район?

— Двдцатый, кнешна. Давай, выхди, мне домой охотова.

Я подхватила сумочку и вышла из транспорта, который тут же сиганул с места с такой скоростью, что меня ветром чуть с ног не сбило. А вот пылью обдало точно. И где, спрашивается, его прыть до этого была, когда я его битый час дожидалась?

Темнота обступила со всех сторон. Это там, наверху, все горело и сияло неоновыми огнями, а на земле света никогда не было много. Тем более двадцатый, самый бедный район, ближе всего к границе дистрикта! Это мне надо через семь районов возвращаться! Отелепатеть!

Я двинулась… да куда-то вон туда, в сторону каких-то домов, чтобы повернуть к другим домам и поплестись по обочине какой-то дороги. Редкие пешеходы кидали на меня удивленные взгляды и шушукались. Один даже время подсказал и ближайшую остановку воздушных тренов. В одиннадцать вечера добраться до дома я могла только по воздуху. Нижние этажи, укутанные мраком и холодом, уже спали.

Залезла в сумочку, чтобы пересчитать, хватит ли у меня на воздушный трен, все же он в разы дороже подземки и телепатобаса и взвыла:

— Кишка пустынного мертвоеда! Да чтоб вам аркх на голову нагадил!!!

У меня стянули кошелек, пока я спала. Снова! Ну, как кошелек. Он остался в сумочке, что осталась сначала в шаре, а затем в ресторане. У меня сперли деньги. Все, что я хранила под матрасом!

Самое время плакать. Нет, рыдать навзрыд.

Я тупо плелась по темноте в неизвестном направлении, ориентируясь на барьер. Видимая пленка должна остаться за спиной. Теоретически, если идти к центру дистрикта, можно дойти до тринадцатого района. К утру завтрашнего дня! Или дождаться утра на лавочке рядом вот с этим бомжиком и… и сесть рядом с ним днем, чтобы выпрашивать милостыню на телепатобас. Боженька, чем я тебя так прогневала?

В мусорных баках что-то скрежетнуло и грохнулось. Я завизжала, схватилась за сердце и ускорила шаг. Туфли, конечно, были удобные, но для ходьбы по злачным местам не предназначенные, а дороги в двадцатом квартале — одно название, яма на яме, это если ямищ не считать! Вскоре лодыжки загудели, а стопы стерлись от мозолей в кровь. Впрочем, я дама привычная, от пуантов еще и не то бывало.

— Я гордая и независимая женщина! Я смелая. Мне не стра-ашно! — подскочила от очередного звука в подворотне.

Это просто бродячий енот роется в мусорке. Спокойно, Ланни, спокойно! Хотела сбежать от Хартмана? Молодец, сбежала. Хотела уйти от фета Ронхарского? Умница, ушла. Даже от божьих коровок скрылась, умудрилась! Прямо как колобок из древней сказки. Действительно странно, куда они делись. От этого ушла, от того ушла. Теперь надо в оба глядеть, чтоб не сожрал кто. Как назло, стало казаться, что кто-то идет следом. Раз пять оборачивалась — казалось. Ни теней, ни звуков. Хотя, сложно заметить тени в почти кромешной тьме, освещаемой лишь светом, что лился из окон жмущихся друг к другу многоэтажек, которые, казалось, темными гигантами наступали на меня, чтобы раздавить. Так страшно мне еще никогда не было!

Посидела немного на лавочке, сняла туфли, размяла ноги, надела обратно. Стало только хуже. Из открытого окна доносилась ругань. Они хоть дома! Вот когда начинаешь ценить дом! Какой-никакой, зато свой! Тело уже не просило, оно требовало горячей ванны и на ручки! Можно в обратной последовательности.

— Будет тебе ванна, Ланни! И на ручки будет. Вот только до дома доберемся и все будет! Главное, живой дойти.

По ощущениям я моталась по двадцатому кварталу уже часа полтора, когда в спину ударил яркий неоновый свет. Волар в такое время? Сердце дернулось, а по голой спине пробежали мурашки. Как назло, в этом месте тротуара не было и мне приходилось идти по обочине дороги. Нагнав меня, волар притормозил. Тонированное окно опустилось:

— Эй, красотка, — водитель, высунув локоть, подмигнул мне и, громко чавкая жвачкой, поиграл бровями. — Садись, подвезу.

Сигануть в кусты? Да они же непролазные, только перецарапаюсь вся. Броситься назад? Что-то подсказывало, волар куда быстрее женщины на шпильках. Боженька, не оставь. Не может же все закончиться так?

— Э, я к тебе обращаюсь. Борзая что ли?

— Не борзая, а гордая и независимая. Поэтому спасибо, но нет.

— Погоди, — он сощурился, — так ты эта? Ну, шлюшка повелительская!

— Я бы на вашем месте слова тщательней выбирала.

Могло ли стать хуже? О, еще как могло! Под каблук попала галька и нога с неприятным звуком неестественно выгнулась.

— Твоего… пустынного мертвоеда! — выругалась, ударив рукой в остановившийся волар, чтобы не упасть. Отелепатеть! Самое время ногу подвернуть. Класс! Просто высший класс! Накрылось мое участие в запасном составе жопой аркха!

Дверь волара открылась и, чтобы увидеть подкатившего ко мне мужика, пришлось знатно поднять голову — незнакомец мог без табуретки лампочку в люстре поменять. Вместо головы — гладко выбритый неровный шар с парой шрамов, широкую грудь обтягивала белая майка. Если бы майки и вовсе не было, никто бы и не заметил. Качок. У него мышцы были кажется, везде. Ни в одной параллельной вселенной я такому отпор не дам. Тем более с подвернутой ногой.

— Попалась, птичка, — ехидно ухмыльнулся мужик и двинулся в мою сторону. Я лишь медленно хлопнула ресницами и замерла, как мохноух перед приближающейся рысокотью. Мне хана. Капут. Конец. Туши свет. Полная «мадам Сижу»!

— Ладно, хватит.

Никогда бы не подумала, что стану так радоваться этому голосу. Сердце, что уже изображало инфаркт миокарда, тут же подпрыгнуло к горлу и заплясало танец живота, показывая амбалу язык. Спасибо, боженька! Спасибо, спасибо, спасибо!

Повернула голову, чтобы убедиться.

Раньше шутка такая ходила, что после ядерной войны выживут только тараканы, крысы и китайцы. К счастью, шутник оказался неправ. Крысы и тараканы сдохли, вместо них у нас дохлогрызки и крошкоеды, что в разы хуже. Крошкой может оказаться неловко оброненный бутерброд или голая нога хозяина на полу. Китайцы выжили и эпикантусом не моргнули. Но, помимо всего этого безобразия ядерную войну пережили мужские костюмы-тройки. За это, боженька, отдельное спасибо! Сейчас я смотрела на представителя рода великородных в таком костюме и пускала слюну. Мысленную, телепатическую. Телепатическую? Вот твоего пустынного мертвоеда! Хартман опасно улыбнулся и спрятал руки в передних карманах брюк.

— Чего? Иди отсюда, задохлик!

Я зажмурилась. Не хотелось мне знать, как далеко способны улететь человеческие части тела… Но нет. Хартман, простите пожалуйста, фетрой Хартман сделал все цивильно. Внушением:

— Сел в волар и убрался. Приказ великородного.

Мужик замер, затем качнулся, потом повернулся, сел в волар и сорвался с места, обдав нас пылью. Поворачиваться почему-то было страшно. Я, конечно, понимала, что самый абзац уже далеко позади, точнее, далеко впереди, скрылся за поворотом, но все равно страшно.

— Нагулялась, гордая и независимая женщина?

Конечно! Еще как! По самое горло! Хватай меня и побежали в волар, я знаю, у тебя там обязательно волар! А у меня нога подвернутая, мне больно и вообще я так устала, что готова свернуться змеей и устроиться вон под тем грязным общипанным кустиком!

— Нет. Еще погуляю!

И… Похромала дальше. Ага.

Шагов пять даже прошла, а потом нога снова подогнулась и разбить бы мне колени, но сильные ладони удержали, а затем меня и вовсе взяли на ручки. Ну все, как я и просила.

— Я еще не нагулялась!

— Зато я нагулялся на полжизни вперед, — заявил он и понес меня в другую сторону. Так легко, словно я вовсе ничего не весила.

Брыкаться? Вырываться? Качать права?

Я обвила сильную шею фетроя, устроила голову на его груди и засопела, вспомнив, что решила с этим Великогадом держать дистанцию и вообще, официально я его боюсь, и он может меня похитить. Может, даже уже похищает. Вот только у него всяко лучше будет, даже в заточении, чем свободной и на улице.

— И как вы только меня нашли?

— Я вас и не терял, — холодно, коротко, так, чтобы сразу поняла, что мною недовольны и вообще, это ничего не значит, у него просто хобби такое, всяких девиц по дистрикту ночами на руках таскать.

— То есть сам фетрой ночами всяких женщин из беды выручает? — я усмехнулась, но жидкое олово в его взгляде стало ответом. Ничего себе пиончики на соседском балкончике. И с чего такая честь?

— Не всякую, а одну конкретную, — поправил он и почему-то улыбка сама поползла поперек лица. Впрочем, ее тут же стерли: — вы представляете для дистрикта особую ценность, потому нам необходимо скорректировать договор, добавив пункт об охране. Четвертый пункт, о котором я говорил в ресторане. Учитывая вашу страсть к приключениям и ночным прогулкам.

— Замечательно, — передразнила, ответив с той же холодностью.

Вот только холодными были лишь слова. Его руки, бережно касающиеся лопаток и оголившихся бедер, кокетливо выглядывающих из разреза, обжигали. Я крепче прижалась к мужчине, слушая, как ровно и сильно бьется в его груди сердце, наслаждаясь ароматом миндаля с ванилью и ощущением безопасности. Сейчас, несмотря на пробежавшего между нами енота, темноту и холод чужого района, мне было непозволительно, незаслуженно хорошо и это чувство пугало. Немного податься вперед, и я коснусь губами пульсирующей вены на шее… А, если поднять ладонь, смогу почувствовать под ней едва заметную щетину. Провести по ней пальцем, губами…

Звук медленно открывающейся двери волара привел в чувство. О чем я вообще думаю?

Харви аккуратно усадил меня на удобное кожаное сиденье, а затем… присел и коснулся горячими руками моей лодыжки. Возмутиться? Да с какой стати! Нежные прикосновения мне очень даже понравились. Он молча отодвинул в стороны запачкавшиеся грязью полы платья и мягко провел чуткими пальцами от коленки до ремешков босоножек. Его прикосновения отозвались во всем теле предательской дрожью. Сама не заметила, как вцепилась в мягкое сиденье. Затем фетрой накрыл мою щиколотку ладонями и огненное прикосновенье превратилось в ледяное. Но ненадолго. Буквально одно мгновенье и все прошло. И холод. И касание. И боль. Покрутила ногой под внимательным взглядом пепельно-сизых глаз и вздернула брови:

— А раньше не могли? Я бы сама дошла, тащить бы не пришлось!

— Мог, — изменившимся, низким голосом то ли сказал, то ли прорычал он, а затем поднялся, закрыл дверь и устроился на водительском сиденье.

Мог. И вот понимай, как хочешь!

Мы медленно поднялись в воздух, оставляя далеко внизу мрачную черноту с пугающей безысходностью и устремились наверх, где нас ждали огни неоновых вывесок, трасс и воларов, где нас ждало светлое будущее. Вот только загробное тоже светлое…

Наверное, следовало поблагодарить? Я даже голову повернула в сторону Великогада, но, заметив, как он серьезен и отстранен, передумала. Лучше не надо. И без того мнит из себя невесть что! Айсберг и тот дружелюбнее!

— Планшет на заднем сиденье. Свяжитесь с вашим защитничком, чтобы не волновался. Его люди скоро придут в себя.

Защитничком? Это он фета Сайонелла так пренебрежительно называет? Была у меня для Великогада гора и горсточка всяких колкостей и гадостей, но не до злословия стало. Я повернулась и действительно обнаружила на заднем сиденье сумочку и жакет. Поблагодарить захотелось с новой силой, но я задвинула предательские порывы на задний план.

— А что случилось с красно-черными?

— Пятому дистрикту нужно лучше тренировать охрану.

Тоже понимай как хочешь…

— Фетрой, фетесса Лоуренс спрашивает, когда вы вернетесь.

Мои пальцы, набивавшие текст сообщения для фета Сайонелла, замерли. Невольно… Вру. Я во все уши слушала разговор Хартмана и голоса, вещавшего прямо по громкой связи.

— Как только, так сразу.

— А поконкретнее нельзя? — раздалась раздраженная женская реплика.

— Поконкретнее скажу при возвращении, — он стиснул зубы и не смотрел на меня, а вот я в нем разве что дыру не прожгла. Фетесса Лоуренс? Что это еще за фетесса Лоуренс? Я думала, новость про помолвку только для отвода глаз! Заметив мой пристальный взгляд, Харви повернулся, но я сделала вид, что с интересом разглядываю огоньки через его окно.

— Ты издеваешься? Что подумают слуги? — самка Великогада в раздражении. Сейчас начнет хлопать крыльями, раздуваться и менять цвет… — Нам необходимо обсудить помолвочный контракт!

— У меня нет слуг, только работники. Я занят, Зейда. Обсуди с Сэймиром. Поговорим, как прилечу.

И нажал на кнопку отбоя. В воларе повисла тишина. Даже мне стало не по себе. Неприлично же так женщину затыкать. Но, Зейда? Поговорим, как прилечу. Чего? Они вместе что ли живут? Куда он лететь собрался? К ней, в теплую кроватку? Совсем отелепател что ли?

Оказалось, что я снова на него смотрю. Да еще и недовольно! Понахваталась на свою голову.

Опять отвернулась, но возмущение так и рвалось наружу. А еще это странное, напряженное молчание, которое разве что не звенело между нами. Воздух почти искрил, стал каким-то густым. Дышать удавалось еле-еле.

Отписалась ребятам, что скоро буду. Вряд ли они меня потеряли. Скорее всего думали, что деловой ужин перерос в свидание и у меня все замечательно. Рассказывать о своих ночных похождениях я им точно не стану.

Отправить сообщение фету Сайонеллу смогла лишь с пятого раза. В нем куча извинений за то, что божьи коровки меня потеряли, заверения, что больше без них не уйду, буду их искать, убеждение, что со мной все хорошо и скоро я окажусь дома. Только когда получила в ответ «доброй ночи, Александрин», успокоилась. Жив. Вот только вряд ли надолго, учитывая, как часто и сильно я заставляю его нервничать! Все. Завтра устроим день развлечений, а послезавтра посетим представление фета Ронхарского, наверняка он поможет достать билеты! О, боги, фет Ронхарский! Поединок!

Убрала планшет в сумочку и снова посмотрела на сосредоточенное лицо Харви. Волар может и на автопилоте лететь, но он ведет его сам. Медленно, спокойно, но с таким видом, словно решает неразрешимую теорему. Красивый этот Великогад! Так и хочется прикоснуться к нему, ощутить под пальцами тепло его кожи… Так. Я о чем-то там думала, кажется.

— Что?

— Зачем вы вызвали фета Ронхарского на поединок?

— Вы правы, было проще наказать сразу. Но куда интереснее показать великородному его место. Разницу между правящим и подданным.

— А вы не боитесь, что ваша Зада…

— Зейда.

— Да неважно, что она неправильно это поймет? Если вскроются подробности и всплывет мое имя, вам не удастся так просто убедить прессу, что нас с вами ничего не связывает.

— Мне все равно.

Я нахмурила брови, не зная, как понимать подобное заявление.

— Все равно на то, что подумает пресса или Зейда? Или все равно на то, что всплывет мое имя?

— Вы знаете, кто он?

Неожиданный вопрос вместо ответов поставил в тупик.

— Фет Ронхарский?

— Ваш защитник из рода Сайонелл. Вы знаете кто он?

— Видимо, дядя правящих пятого дистрикта. Друг моего отца. Мой друг.

— Ваш друг, — уголки его губ дрогнули. — Он не тот, за кого себя выдает.

— Даже если и так, вам-то что?

Он повернулся и впервые за вечер, кажется, увидел меня. Медленно провел взглядом по моему лицу, задержался на губах и произнес:

— Ничего.

От этого взгляда, низкого негромкого голоса у меня кровь вскипела. Вот теперь мне самой захотелось включить автопилот и забраться на колени к фетрою. Только на этот раз никто меня об этом не просил. Более того, там какая-то Зейда его ждет не дождется. Внутри меня все зудело. Я не находила себе места от непонятной злости и обиды. Зейда, видите ли! Что еще за Зейда? Имя-то какое дурацкое. Еще и фетесса. Поди из какого-нибудь четырнадцатого дистрикта. Ровню себе выбрал, конечно! А на что я надеялась? Все так, как и должно быть. Все правильно.

Волар плавно опустился на небольшую открытую площадку перед нашим домом и к нему тут же бросились мужики в красно-черной форме, чтобы принять меня и доставить до двери. Ну вот и все. Конец этой странной и какой-то совершенно пустой поездки. Неужели он, не знаю, даже не улыбнется и не попробует ко мне пристать? Такой вариант Харви, точнее фетроя Хартмана, мне не нравился. Так и хотелось ударить его и потребовать вернуть того открытого и живого парня, который так мне понравился. Впрочем, я же сама запретила себе думать о нем. Возможно, все это и к лучшему…

Он мог не выходить, но вышел.

Он мог не открывать для меня двери, но сделал это.

Мог не подавать руки, чтобы я выбралась из волара, но горячие пальцы коснулись моих совершенно застывших от его холода.

И уж совершенно точно ему не следовало притягивать меня к себе и целовать в щеку. Словно по-братски. Моя ладошка принимала в себя удары его сердца. Один, второй, третий… А щека касалась его щеки. Мне не хотелось, чтобы этот миг заканчивался. Я думала, что пропаду, что меня украдут, изнасилуют, обидят, но тут он, спустился с небес в прямом смысле, решил все мои проблемы, довез до дома и… И что? Внутри все замерло в ожидании чего-то большего, чего-то волшебного и необычного. Казалось, сейчас нас разделяет хрупкая невесомая преграда, которую так легко убрать. Нас!

— Доброй ночи, фета, — прошептал фетрой.

Издевается?! Я вскинула голову, чтобы заглянуть в наглые глаза, что смотрели на меня с вызовом. Ударила его ладошками в грудь и оттолкнула:

— Да пошел ты!

Все. Гордая и независимая женщина пошла домой. Спасибо, что подбросили и вылечили ногу. Вот только не заявись вы на мой ужин с шикарным мужчиной, мне бы не понадобилось убегать и мотаться по всему дистрикту! Все это я высказала спинам красно-черных мужиков в медленно ползущем лифте. Потом как-то совестно стало, мужики-то ни при чем.

Мы остановились возле дверей в квартиру, и я спросила:

— Вас надо пригласить, наверное? Где вы будете спать?

Фет Сайонелл по этому поводу ничего не сказал, а мужики вытянулись по струнке справа и слева от дверей и не обращали на меня внимания.

— Ладно, если что понадобится — кофе, одеялко или в туалет, вы стучите, не стесняйтесь.

Те же каменные лица и взгляд, заинтересованно изучающий облупившуюся краску на стене.

— Славно поговорили! — похлопала одного мужика по плечу и нырнула за дверь.

Дом, милый дом! Как много в этом слове! Особенно, когда снимаешь с подкашивающихся ног шпильки. Это ощущение по силе едва ли не сродни оргазму. Мощному такому, долгому. Я пошевелила уставшими пальцами и, подобрав подол платья, тенью шмыгнула в коридор, запнулась об енотика, который дрых прямо посреди ковра, сложив морду на передних лапках, выругалась, каким-то чудом не разбудив ребят, заглянула к Альби, к Тану. Все мирно спали. Думала, что мечтаю о ванне, но ошибалась. Куда больше меня манила постель, на свидание с которой я и отправилась, едва успев снять наряд.

Утро застало меня врасплох. Мало того, что уснула с макияжем, так еще и проснулась лишь от пятого будильника! А это значит, что завтракать не успевала. Пять утра! Нужно сильно постараться, чтобы меня еще и из театра не уволили! Наскоро приняла душ, переплела прическу, смыла разводы туши под глазами и надела один из новых нарядов: темно-синий сарафан с широкими лямками и белоснежный жакет к нему. После уборки и репетиций мне в больницу к фету Сайонеллу, а он просил выглядеть прилично. Выполнять его просьбы оказалось приятно.

Ребята все еще спали и будить я их не стала. Разве что к Тану подошла, чтобы укрыть одеялом, которое сползло на пол. На рабочем столе брата лежала карта памяти, какая-то железяка с кучей мелких деталей и рядом записка для меня: «Я закончил. Будет отелепатительно, если ты это покажешь, кому надо». Улыбнулась и убрала вещи в сумочку. Наверняка Оуэн знает, кому показать проекты Танара, а сомнений в таланте брата у меня нет.

Я уже стояла в коридоре и надевала туфельки, когда телепатовизор включился сам собой, а вместе с ним и мой планшет. Я услышала громкие звуки из комнат Тана и Альби, а вскоре заспанные брат с сестрой выскочили в гостиную.

Мониторы всех гаджетов отражали одно и то же: лицо тор-ана объединенных драконов, желтого и красного. Мужчина с узкими щелочками вместо глаз, хищной, ненастоящей улыбкой, напоминавшей оскал пустынного мертвоеда, едва вмещался в огромный монитор зорыча.

— Жители девятого дистрикта! — громыхнуло со всех экранов. Краем глаза отметила, что в соседних высотках начали зажигаться огни, за стенами послышался шум, гам, кто-то свалился, иные выругались. Кажется, такая дрянота случилась со всеми устройствами нашего района или… всего дистрикта?

По спине прошелся холодок. На негнущихся ногах прошла в зал и опустилась на диван рядом с ребятами.

— Рад приветствовать вас! Сейчас все, абсолютно все мои подданные видят и слышат лицо и имя своего будущего правителя. Сим заявляю, что я, тор-ан Хи Ой Ли, бросаю вызов сильнейшему из ваших правителей — фетрою Харви Хартману за право властвовать безраздельно, на благо жителей девятого дистрикта.

Язык онемел, тело покрылось мурашками от страха. Альби стиснула мою ладошку, а брат сжал зубы так, что аж скрежетнуло.

— Сцакха драконова!

— Облезлая, — добавила сестра.

— Ребята, — я сглотнула и хотела приструнить их сквернословие, да разве могла, когда у самой с языка рвались нецензурные словечки похлеще озвученных?

Драконы поработили уже семь дистриктов, в которых нещадно эксплуатируют подданных. Эти чистокровные снова поднимают голову, как было тогда, пару тысячелетий назад. В отличие от нас, у них нет проблем с женским бесплодием, а вот проблема с перенаселением — очень есть. Их высотки в двести этажей — обычное дело, а по пять-шесть детей в семье считается великой трагедией. Мало! И вот сейчас они посягнули на наши земли! Начинается все одинаково: вызов, победа, порабощение, истребление коренного населения, замещение чистокровными азиатами. Все. Эпикантусом моргнуть не успеешь, как все изменится.