20

Манипулятор! Но я совсем не злилась. Конечно, выступать перед великородными, зная, что они кроме денег особо ни о чем не беспокоятся, страшно, но, если хотя бы не попробовать защитить проект, то потом придется лишь локти кусать, что у девятого дистрикта не появилось такого прекрасного преимущества, как собственные фрукты, овощи, грибы и древесина! Сейчас мы большую часть закупаем в зеленом дистрикте втридорога, поэтому здоровая пища не всем подданным доступна. Я бы хотела это изменить. Если сделать идею привлекательной не только для обычных граждан, но и великородных, то… Альби и Тан наверняка с удовольствием мне помогут!

Удовольствие! Балет! Репетиция!

— Мне пора! — я выскользнула из уютных теплых объятий и метнулась в комнату за сумочкой. — Еще немного и опоздаю. Мне ведь уже можно идти?

Закинула лямку на плечико и протянула Хартману руку с кольцом.

— Если отвечу «нет», ты все равно уйдешь, — немного грустно констатировал он, погладив мою ладонь.

— Репетиция.

— С ним.

— С моим балетмейстером.

— Твоим? — прорычал, одним рывком притягивая меня к себе. Так плотно, что мой вдох являлся продолжением его выдоха.

— Харви…

— Флер…

— Пустой какой-то диалог, не находишь? — прошептала в его губы, которые так и манили прикоснуться к ним. Усилием воли заставила себя опустить голову и уткнуться носом в грудь фетроя.

— Кольцо останется с тобой. Артефакт взаимодействует с искрой лишь в сфере. В остальное время просто украшение. Мое. На тебе.

Ага. Как тавро на корове.

Меня поцеловали в уголок губ, не встретив сопротивления, и позволили отступить. Хитрец! Но мне понравилось…

Перевела взгляд на кольцо. Семь тонких золотистых нитей обвивали палец. Спереди они образовывали ажурную чашу, в которой покоился прозрачный кристалл. Точнее, он был таким, пока я его не надела. Сейчас светился красным, как и сама сфера, и перстень Харви. Вот только вчера я не заметила, что внутри камня золотистыми штрихами переливается герб Харви. У каждого Хартмана есть собственный. У Харви — пятиугольник, внутри которого большая Х, чьи концы сливаются с уголками пятиугольника, под верхним углом — корона, а за эмблемой вскинутые вверх крылья аркха. Красиво. Своевольно взяла руку фетроя, чтобы и его кольцо разглядеть. В красноватом сиянии тоже увидела его герб.

— Носи кольцо, не снимая, — улыбнулся мужчина, перехватив мои ладони и ласково поглаживая их.

— Не знаю, удобно ли это. Особенно, если СМИ снимет меня с удачного ракурса, может лучше…

— Не снимая, Флер. И да. Ты можешь идти. Мне необходимо подготовиться к встрече и разобраться с докладами, которыми следовало заняться вчера.

Я прижалась губами к его щеке на прощанье, подавив подсознательное желание коснуться его мягких податливых губ. Нельзя, Ланни. Опасно сближаться. Отец тебя любил, но вынужден был оставить, деду ты и подавно не нужна, Таххир предпочел тебя использовать и выбрать другую, Оуэн скоро оставит против своего желания. С Харви все повторится. Все мужчины, к которым я привязываюсь, уходят от меня. Только Максимилиан дарит ощущение хоть какого-то постоянства. Лишь за него я могу уцепиться, чтобы не упасть. Но как заставить сердце полюбить другого?

Страшную мысль пресекла на корню и, развернувшись, покинула сферу через открытую для меня дверь, ступила на лестницу, что понесла меня вниз и не обернулась ни разу, хотя все внутри кричало, чтобы я это сделала. Чтобы забыла обо всем и бросилась обратно, осталась с ним. Нельзя, Ланни. Нельзя. Это жизнь, а не пьеса. «Взрослые тоже верят в сказки» будет на сцене. В жизни так не бывает.

Внизу, у подножия длиннющей лестницы, за рядом рейгвердов и боевых енотов меня ждал волар, из которого вышел немолодой мужчина. Форма стандартная — черная с нашивкой из золотого герба Хартманов на нагрудном кармане. Вот только ко мне поспешил не он, а высокая подтянутая женщина в белоснежном брючном костюме, идеально обтягивающем мускулистый стан жакете из-под которого виднелся черный шелк блузы.

Фетесса Лоуренс.

Женщина сняла огромные солнцезащитные очки и издалека внимательно осмотрела меня с ног до головы придирчивым взглядом, затем, цокая шпильками по узорному мраморному полу, быстро двинулась в мою сторону. Захотелось прикинуться периллами или лестницей, но как-то не получалось.

— Фетесса Зейда Лоуренс, — она протянула мне ладонь ребром кверху. Фетесса? Как равная?

— Эм…

На прекрасном лице шатенки растянулась довольная, почти злорадная улыбка.

— Фета Ландрин Флер Аллевойская.

— Пятый дистрикт, протеже Сайонеллов, в курсе, — пожимая мою руку с явной демонстрацией силы, по-деловому сообщила она. — Значит так. Чтобы не было недопонимания. Я родилась не вчера и понимаю, чем вы с Харви занимаетесь там, в сфере. Лучше, если у моего мужа будет одна известная мне любовница, чем десяток шлюх на стороне.

Рот открылся сам собой. Даже и не знаю, хамство это или деловой подход.

— Условия простые. Для прессы ты работаешь на меня, трижды в неделю приходишь, чтобы… преподавать балет, — ее губы, сияющие красным блеском, снова надломились в подобии улыбки. — Да. Ночами. Потому что я женщина занятая и не имею возможности заниматься собою днем.

— Класс.

— Пусть Харви трахает тебя трижды в неделю, я это как-нибудь переживу. Главное предохраняйся. Отпрысков твоих никто признавать и содержать не станет. В остальное время, в том числе сегодня, Харви будет проводить в моей постели. Остальное время, — она повторила и сделала шаг ближе, чтобы нависнуть и посмотреть сверху вниз с высоты своего немалого роста, увеличенного огромными шпильками, — он будет моим. Для всех. Всегда. А когда надобность в твоих услугах отпадет, мы забудем о тебе и выкинем из своей жизни, как использованный… ну, ты поняла.

— Яснее ясного!

Она приподняла мой подбородок своими наманикюренными ноготками, внимательно осмотрела мое лицо, скользнула взглядом по шее и крылья ее носа дрогнули.

— Замажь засосы. Чтобы не объяснять прессе, что фет Ронхарский слишком пылкий любовник.

Женщина достала из своей сумочки тюбик с тональным кремом, сунула мне в руки и пояснила, как маленькой:

— Я, как никто другой знаю жестокость мужчин. Поверь, в порывах экстаза он будет шептать тебе, что ты его, что никто и ничто вас не разлучит, что у вас будет все. Мужчины, подобные Харви, привыкли добиваться своего любыми способами. Не сопротивляйся — этим ты лишь больше его распалишь. С поединком между ним и твоим балетмейстером я как-нибудь разберусь. Я не позволю прессе смешивать мое имя с грязью.

Да уж при виде такой фетессы грязь сама собой в стороны разбегается.

— Поэтому. Не вздумай ему писать, звонить или искать встречи. Ваше время — часы, что вы проводите в сфере. До и после нее нет никаких «вас». Ясно выражаюсь?

Молча стиснула зубы.

— Это не предложение. Это приказ великородной: ты не звонишь Харви и не отвечаешь на его звонки и сообщения.

Великородная сцакха!

Я покорно кивнула, понимая, что только что произошло!

— Ты не рассказываешь об этом Харви. Приказ великородной.

Великородным, кроме Хартманов, запрещено приказывать пустышкам и искристым. Запрещено, вот только кто мне поверит? Кто подтвердит? Рейгверды, что в нашу сторону даже не смотрят и разговора не слышат? Пилот волара? Он вообще обратно сел и ему сиренево, даже если эта прекрасная мадам меня на кусочки порежет. А она может, не сомневаюсь.

— Замечательно, — расслабилась и улыбнулась. — Взамен я всячески поддерживаю в СМИ твою запятнанную честь. Второе. Фет Ронхарский. Отличная кандидатура. Объявите о помолвке.

— Что, тоже приказ великородной?

— Увы. Я могу заставить действовать, но не чувствовать. Придется потрудиться самой, чтобы он тебя окольцевал, если не хочешь плохих последствий. Ты ведь понимаешь, что я имею в виду?

К определителю судьбы не ходи — на Тана и Альби намекает. На что же еще? Они — мое единственное уязвимое место.

— А ты не плохо держишься. Думала, как и другие, будешь рыдать, скулить и попытаешься вцепиться мне в волосы.

Мысль о других больно царапнула сердце. Какие еще другие? Но да. В волосы ее вцепиться, чтобы стереть на редкость гадостную улыбочку мне в голову приходило!

— Мне хватает того, что есть и большего не надо.

Приподняв бровь, Зейда с интересом осмотрела меня, а затем, остановившись взглядом на креме, отчеканила:

— Замажь.

Развернувшись на огромных каблуках, она уверенно утопала восвояси, повиливая своей «мадам Сижу», затянутой тонкой белой тканью.

Да что б у тебя каблук сломался, дохлогрызка крашенная! А ведь не крашенная. Естественный цвет такой красивый, отливающий золотом в рассветных лучах.

— Фета Сайонелл, — из волара лениво вышел пилот, обогнул изящный темно-синий корпус и открыл передо мной дверцу. — Прошу. Каков будет маршрут?

Маршрут? Смотрела на мужика и пыталась понять, на языке какого дистрикта он разговаривает. Вроде бы нашего, но слов я не понимала. Впервые предложение фета Сайонелла показалось привлекательным. Сбежать и не будет Таххира с его грубыми намеками, Зейды с ее угрозами, Харви с его женщинами. Венероликий он и есть Венероликий. Ему ничто не стоит сменить внешность и иметь столько женщин, сколько пожелает. И никто об этом не узнает. Харизма она не в чертах лица, она в голосе, манере двигаться, в его душе, в нем самом. Женщины тянутся не к внешности, они тянутся к силе. И Зейда права. Я никогда не буду единственной. Меня используют и бросят. Значит, я должна сделать это первой.

— Здание Национального театра оперы и балета, — голос звучал твердо.

Я забралась в салон, судя по запаху и обстановке, абсолютно нового транспорта. А ведь я не сказала, что соглашаюсь на такую «уступку». Выходит, Харви все заранее решил. Только теперь, оценив в полной мере комфорт и прелесть персонального волара, которому, к тому же, позволено лететь по самой верхней магистрали, я вряд ли от него откажусь!

Когда ты обретаешь популярность, персональный волар становится спасением. Никаких тебе косых взглядов, усмешек в спину, выпадов или подножек. Можно спокойно ознакомиться с договором, высланным Максимилианом, не затыкать уши наушниками, пока общаешься с родными. Кстати об этом!

— Альби, все хорошо?

— Ага, — хмыкнула она, вытирая волосы полотенцем. — Эй, Пугало, отцепись! Секунду, Ланни…

Сестричка исчезла с монитора и, победив енота в борьбе за полотенце, снова появилась в кадре. Пугало сидело у нее на коленях и пытался схватить маленькими черными пальчиками планшет, водил усиками и демонстрировал мне свои ноздри. Вот особенно последнее было информативно. Никогда не видела их настолько подробно.

— Все. Сиди спокойно, иначе на пол пойдешь! — послушный енот сложил лапки на пузико и уставился на меня. Не смогла сдержать улыбку. — Ты это где?

— А, у меня теперь персональный волар. Не спрашивай. Уроки сделали? Как Тан?

— Ой, Ланни. Придется, видно, тебе сегодня с директрисой разговаривать. Он вчера вечером снова улизнул из дома.

Аркха мне на балкон, да что же делать с братом? Кажется, необходимо отложить все свои проблемы на задний план и заняться его трудностями. Конечно, подросткам свойственно преувеличивать масштаб собственных проблем, однако скажи им об этом и навсегда потеряешь их доверие. Только попытка понять их, действительно разобраться в ситуации может чем-то помочь. Но я женщина. А Тану мужская помощь требуется. Возможно, фет Сайонелл поговорит с ним? Хотя брату он почему-то не особо понравился…

— Что случилось, Альби?

— Короче, они с Итаном… ну… в общем он ему лицо разбил.

— Кто кому?

— Тан Хогарду.

— Отелепатеть!

— Я просила Итана не докладывать в службу контроля, не заявлять побои, но его папаша наверняка это просто так не оставит.

Это не отелепатеть, это полный телепатец!

Учитывая, кем является этот самый папаша, ногу дам на отсечение — не оставит. Ну вот и что мне предлагается делать? Как я должна поступить? Все бросить и кинуться домой? Хорошо, кинулась, вот он Тан, что ему сказать? Ай-я-яй? Так ему не пять лет уже, он понимал, что делал. Почти. Ругать? И какой смысл. Запретить выходить из дома и смотреть телепатовизор? Ну ладно, и как я это должна проконтролировать, когда дома меня не бывает сутками? Раньше это были десятки мелких подработок, сейчас пара крупных, но сам факт! Дома меня не бывает, дети предоставлены сами себе и растут, как могут.

— Это все моя вина! — я поджала губы, думая, как поступить.

Трогать Тана сейчас не вариант. Он не станет устраивать драку на пустом месте. Его довели. Значит нужно время, чтобы остыл.

— Пусть Тан не ходит сегодня в школу. Обещаю, что после обеда приеду и поговорю с ним. Предупреди, что я не собираюсь ругать или наказывать его. Я хочу разобраться в ситуации. Мы вместе сходим к директрисе и все уладим. Боюсь, если он пойдет в школу, то только сделает хуже. Нагрубит директору, и я потеряю опекунские права…

— Ланни, не вини себя. Ты и так разрываешься. Думаешь, мы не видим? Когда ты последний раз отдыхала?

Да вот сегодня ночью! Душой, правда, а не телом.

— Вот и я о том. Главное, что мы вместе, а не по чужим семьям. Тан поймет это. Позже.

Странно, что Альби уже сейчас понимает! Моя такая взрослая и рассудительная младшая сестренка.

Пугало не выдержало душещипательных бесед и, поняв, что ему здесь ничего не перепадет, сверкнуло толстым задом, махнуло пушистым хвостом и юркнуло на пол.

— Альби, ты невероятно умная девочка. Я люблю тебя, знаешь?

— И я люблю тебя, сестренка. Все, пойду позавтракаю и пора бежать! Пока-пока!

Я послала Альби воздушный поцелуй и расплакалась. Впервые по-настоящему. В иных семьях дети враждуют за лучшие игрушки, за материнскую ласку, за место у телепатовизора. У нас все было иначе. Мы не могли поделить, кто сегодня помогает маме мыть посуду или кто понесет из магазина пакеты, чтобы ей не было тяжело. Мы были настоящей семьей. Отец и мать для меня примеры, образцы поведения. Знаю, как бы поступил отец. Он бы позвал к себе Тана, запер его в комнате, не пуская туда девочек, и поговорил бы с ним. Как со взрослым мужчиной. Знаю, как поступила бы мама. Сказала бы, что любит его и всегда будет рядом. Что вместе мы справимся с любыми бедами. И справлялись всегда. Правда, справлялись. Когда отец нас оставил, мы лишь больше сплотились вокруг нее. А когда не стало мамы, боялись потерять и друг друга… Но сейчас я не знала, как помочь брату. Да и могла ли? Вспомнив, что Зейда сказала про ребенка, жестко усмехнулась. Ребенок. Да какая из меня мать? Ужасная. Отвратительная. Я сама еще ребенок, не способный разобраться в себе, не способный контролировать собственные эмоции и соблюдать установленные для себя запреты. Что уж говорить об ответственности за других?

На месте оказалась поразительно быстро. Переоделась, наскоро закончила уборку (за чем рейгверды взирали с удивительным спокойствием и снисхождением). А вот кстати могли бы с ведрами тяжелыми помочь! Я им намекала, но те изображали из себя недалеких умом. Да и аркх с ними!

Коллеги по ведру сегодня уделяли мне меньше внимания. Все были возбуждены предстоящим поединком между Харви и тор-аном. Сейчас, когда голова прояснилась, а события ночи несколько затерлись в памяти, поняла, какая я невероятная идиотка! В первую очередь мне следовало не гордячку из себя строить, не обиженную девицу, не задницей вилять, а расспросить фетроя о поединке. Что нас теперь ждет, стоит ли волноваться и могу ли я чем-то помочь? Конечно, я не супер герой, но все же, наверняка моя помощь, учитывая искру, может как-то пригодиться…

Я уже завязывала пуанты в пустом зале, когда сработал планшет.

Ползучее Великородие: «Ты веришь в Лисмен Эколоджик, я верю в тебя. Проекту дан зеленый свет, но как по мне — это фантастика».

Следом пришла еще одна ТМС-ка:

Ползучее Великородие: «Альберта с земельной искрой. При поступлении практика в Лисмен Эколоджик будет существенным бонусом. Могу устроить. За поцелуй J».

Смайлик? От фетроя Хартмана? Вид у меня был весьма озадаченный. К тому же, он подумал об Альби? Сам?

— Хорошие новости?

Голос Максимилиана, глубокий, бархатный, мягкой волной разлился по пустому залу, наполняя его необычайным теплом.

— Привет. Сестра, — я быстро загасила экран, подавив желание послать в ответ сотню смайлов-поцелуйчиков. Альби будет вне себя от счастья! Да и я вне себя от счастья. Хартман меня послушал? Невероятно. Примерно настолько же, насколько и смайлик в его сообщении!

Но почему я в действительности не ответила? Из-за требования Зейды? Из-за присутствия Макса? Из-за собственного желания держать свое сердце на расстоянии от него? Не знаю. Но факт остается фактом. Я оставила планшет рядом с открытой сумкой и принялась за ленты.

— Не стоит. У меня для тебя подарок.

Фет Ронхарский бросил олимпийку на лавку, рядом со мной, снял с плеча кожаную сумку и извлек оттуда маленькие пуанты, затянутые блестящим жемчужным атласом. Совершенно новые. Мои глаза сверкнули как две звезды ясной безоблачной ночью.

— Ты подписала контракт. Получи рабочую форму, — подмигнул он.

— Отелепатеть! — я сжимала в ладошках вожделенные пуанты с уже сломанными косточками, только надевай и танцуй. Они приятно пахли кожей, деревом и натуральной тканью. Тут же стянула с себя старые, уже почти обветшалые, и втиснула ножки в новую обувь.

Максимилиан без разрешения опустился к моим ногам и начал медленно завязывать ленту на первом пуанте. Замерла, не зная, как реагировать. Зейда отчасти права. Они с Харви поженятся и выкинут меня, как использованный по назначению чехольчик для нерожденных деток. А сейчас передо мной сидит идеальный образчик мужского совершенства: мускулистый, широкоплечий, красивый, обаятельный, добрый, заботливый…

Не сразу поняла, что он закончил шнуровать и уже смотрел на меня с не меньшим интересом.

— Осталась довольна?

— Более чем. Ты красивый мужчина. Кажется, это я уже говорила.

— Ничего не имею против повторения, — он выпрямился и протянул ладонь. — Время поджимает. В центр зала. Сегодня до двух я в твоем распоряжении. После у меня репетиции с другими группами. Начинаем с отработки сольной партии, затем разучиваем «Блюз для двоих».

И ни слова про лигари. Посмотрел только и смолчал. Хорошо это или плохо?

Первые полтора часа мы прогоняли сольную партию. Движения я знала почти все, разучила лишь шесть восьмерок, а партнером, разумеется, был Макс. От его исполнения у меня сносило крышу. Я снова могла жить танцем, кружиться в пируэтах, заставляя легкую юбочку трепетать, словно крылышки бабочки, порхать вольной ласточкой, взмывая под потолок и падать к самому полу, скользить по партнеру, плавиться в его руках, умирать и оживать, чувствуя силу, власть и уверенность Ронхарского.

Невзирая на личное отношение, Макс предельно честно и жестко указывал на недостатки в моем исполнении, нещадно гонял одну и ту же связку по семь, а то и десять раз, в результате мне даже стало казаться, что у меня никогда не получится. И только когда получалась, понимала, что недаром фета Ронхарского считают лучшим балетмейстером. Если для меня балет — душа, то у него в крови течет танец. Он чувствует его интуитивно, остро, порой до боли.

Во время первого перерыва я едва дошла на дрожащих ногах до лавочки и развязала пуанты, чтобы размять сбитые в кровь пальцы и сменить пластыри.

Макс подошел к своей сумке, достал бутылку воды. Некстати планшет рядом со мной завибрировал и на весь экран отразился контакт входящего номера: «Ползучее Великородие».

— «Ползучее Великородие»? — усмехнулся мужчина, одним движением отворачивая крышку и жадными глотками поглощая воду. — Кто это?

— Бывший, — отмахнулась, делая безразличный вид. Как же это отвратительно врать хорошему парню прямо в глаза и не отвечать другому хорошему парню из-за его невесты.

— А он об этом знает?

— Еще как. Только угомониться не может.

— Помочь? — он протянул мне бутылку, но я отказалась — приводила дыхание в норму. Знаю, что если сразу напьюсь, то встать потом не смогу.

— Спасибо, с Харви ты уже помог. Будешь разбрасываться вызовами?

— Это не обсуждается. За честь женщины я буду биться. Это стоит того.

— А если женщине это не нужно?

— Значит женщина не понимает, чего хочет.

— Ай, — я отмахнулась. Проще убить, чем переубедить. Они с Хартманом два пуанта пара! Втемяшили в свою голову невесть что, и меряются писюнами, полагая, что мне это надо. А я возьму и Таххира выберу! Не выберу, конечно, но чисто теоретически…

— Перерыв окончен. В центр зала.

— Что, уже?

— Ты мне нравишься, Ландрин. А значит тебя я гонять буду особенно жестко.

— Класс! А можно разонравлюсь? — тем не менее, я улыбнулась и засунула ноги обратно в пуанты.

На самом деле, любой танцор глубоко в душе мазохист. Мы обожаем этот момент, когда кажется, что ноги уже не гнутся, легкие обжигает от боли, перед глазами темные круги — все, упадешь сейчас. Но звучит музыка и у тебя за спиной вырастают крылья. Ты забываешь обо всем вышеупомянутом и паришь, дышишь, живешь. Ровно до последней ноты, с которой суровая правда жизни обрушивается на тебя с силой падающей высотки и грозит превратить в лепешку. Да какую лепешку, что там после такого удара вообще останется…

Разучивая новые движения из постановки, которую нам совсем скоро предстояло исполнить перед несколькими тысячами зрителей, я нет-нет бросала взгляды на планшет. Но после трех звонков Ползучего Великородия он перестал светиться и прыгать.

Получив замечание и строгий взгляд от балетмейстера, я больше не отвлекалась, полностью сосредоточившись на своем отражении в зеркале, батманах, рондах, арабесках и прочих элементах, из которых состояла балетная магия. Я думала лишь о том, как буду блистать на сцене перед фетом Сайонеллом, как будут светиться радостью его глаза. Надеюсь, это станет хотя бы малой компенсацией за все тяготы, что я ему доставила.

— Хорошо, — резюмировал Макс в конце второго полуторачасового марафона. — В основном ты движения знаешь. Осталась концовка.

Я медленно вдыхала через нос и выдыхала ртом. Вот только сейчас выдохнуть забыла и, подняв руки наверх, уставилась на балетмейстера.

— Какие-то проблемы?

Поцелуй. Блюз для двоих заканчивается поцелуем. В губы. А я не могу в губы. Даже на сцене. Тем более на сцене!

— Эм… — выдохнула я, опуская руки.

— Что, снова принципы, Аллевойская?

— Не то, чтобы принципы. Это личное… Связанное с родителями. Я не смогу… на публику…

Почему-то он сразу понял, что я имею в виду не гранд жете, не аттитюд в развороте и не семь фуэте подряд…

— Ландрин.

— Если это делает невозможным мое выступление — ладно.

Он вскинул брови:

— Даже так?

— Я серьезно, Максимилиан. Это не прихоть, это…

— Личное. Я понял. Хорошо. На этот случай придумано немало сценических хитростей. Но в таком случае — никакого перерыва!

Он развернулся, а я улыбалась широкой мускулистой спине в обтягивающей черной майке. Опа. Уже благодарно улыбалась смеющемуся взгляду, который смотрел на меня через зеркало!

Через пять часов я напоминала свои старые пуанты. Выглядела так же уныло, что хотелось отнести на мусорку. Ну, или в морг. Потому что я лежала на полу и отказывалась шевелиться. Ноги ломило, все тело пульсировало и ныло. Сейчас бы горячий душ, массаж и спатеньки! Или сауну и бассейн. Ага. Мечтать не вредно!

— Встретимся вечером? — надо мной склонилось невероятно привлекательное лицо балетмейстера, в ореоле лампочки напоминавшее ангельский лик.

— Ты некромант? Умеешь поднимать мертвых?

— Легко!

И кто бы сомневался? Он действительно легко поднял меня с пола и покружил. Вот только в отличие от сотни других кружений, что мы сегодня репетировали, это было теплым, искренним и настоящим. Я смеялась, вцепившись в его сильные плечи и уткнувшись лицом в его шею. Наконец, меня опустили на пол, но придерживали, чтобы мир перестал крутиться и пытаться меня уронить.

— И? Твой ответ?

— Я бы с радостью, но у меня брат натворил дел… Разбил лицо парню из школы и, боюсь, теперь у нас обоих огромные проблемы. Предстоит провести воспитательную беседу, а я понятия не имею, что ему сказать.

— За что разбил?

Макс помог дойти до лавочки и избавиться от пуантов. Я благодарно потянулась, на миг закрыв глаза, размяла пальцы и в этот раз с удовольствием приняла бутылку воды. Отпила несколько небольших глотков и произнесла:

— Вроде как что-то связанное с… эм… проститутками.

— Ого! Сколько ему?

— Шестнадцать.

— Знаешь, я бы доверился ему. Парня в этом возрасте очень легко сломать. Сделать из него импотента, гомика, насильника или маньяка. Мы агрессивны от природы. Мы охотники, несмотря на то, что современные женщины сами предлагают себя и нужда в охоте отпала. Это заложено природой. Когда кто-то заставляет тебя усомниться в том, что ты мужчина, начинаешь за это бороться.

— О да, нашла у кого спросить совета! Тебе сколько? Далеко уже не шестнадцать, и ты тоже собираешься бить морду другому парню.

— Это жизнь, Ландрин. Несмотря на то, что скажет директор, твой брат поступил правильно. В мужской среде нужно действовать с позиции силы. Только тогда к тебе перестанут цепляться, когда поймут, что у тебя есть зубы.

— И что, просто позволить директору его наказать? Наказать самой?

— Решать только тебе. Но будь это мой брат, я бы им гордился.

— Спасибо. Я подумаю об этом.

— И о моем предложении тоже. Вечер у меня свободен. Столик в Рэдкайл тоже. Либо можем прогуляться на Льдистый утес. Говорят, вечером там невероятно красиво.

Я усмехнулась, едва сдержав желание расхохотаться в голос. Именно на Льдистом я познакомилась с Харви. Именно с этого места моя жизнь покатилась еноту под хвост.

— Нет уж. Льдистый точно не вариант. С недавних пор я туда ни ногой.

В зал заглянули первые танцоры и, обнаружив балетмейстера, смело прошли внутрь.

— Ладно. Кажется, мне пора. Спасибо за наставничество и…

Он, не обращая внимания на косые взгляды и то, что я была вся сырая от пота, притянул меня ближе и обнял.

— Мне не стыдно заявить всем о своих чувствах к тебе. Подумай и об этом тоже.

Поцелуй в уголок губ вышел уверенным и даже теплым. Я улыбнулась, кивнула и, подхватив сумку с вещами, выскользнула из зала под тяжелые и заинтересованные взгляды танцоров. Не знаю. Вроде бы Максимилиан замечательный мужчина, и мое тело даже отзывается на его прикосновения, они однозначно приятные, но вот сердце не замирает рядом с ним, как при виде Харви. Наверное, мне нужно спуститься с небес на землю. Как гласит народная мудрость: «лучше крошкоед на кухне, чем пустынный мертвоед на балконе». Крошкоед он хотя бы свой, безобидный. Если, конечно, необутые ноги с дивана в темноте не опускать. А то он может подумать, что это приглашение отобедать… Так это я к чему? Лучше Макс без трепыхания сердца, чем Харви, и сердце вообще остановится, когда мы расстанемся. Все. Решено.

Пока не передумала, добавила номер Ползучего Великородия в черный список, на радость Зейде, и отправилась в душ. Тщательно вымылась, придавила распущенные волосы ободком, поправила вчерашнее платье и поспешила к волару, окруженная кольцом рейгвердов. Интересно, они любят балет? Получали удовольствие от нашей репетиции? Ой… Доложат ли они Харви о том недопоцелуе, который видели все? Ну и пусть доложат! Так даже лучше будет! Пусть Зейду свою целует. Агрессивную да с угрозами!

В больнице

— Входи, Александрин, — фет Сайонелл даже не поднял голову от планшета, когда в комнату вошла, как он думал, его девочка.

— Я не Александрин, — раздался спокойный голос Хартмана.

— Харви, — Оуэн Голд усмехнулся и откинулся на подушки, откладывая планшет в сторону. — А я все думал, когда же ты узнаешь…

— Я знал с первого дня. Вот только не мешал вам вешать лапшу на уши Флер. Жалел ее чувства.

— И что изменилось?

Харви поднял ладонь, демонстрируя фету Сайонеллу кольцо, которое он должен был снять при выходе из сферы. Мало кто знает, что означает подобный ритуал. Единицы. Лишь правящие или приближенные к ним.

— Ло-ану?

— Зависит лишь от наших искр, искренности ее чувств и благословения рода.

— В твоих, стало быть, к ней чувствах сомневаться не приходится?

— Доказывать и убеждать не стану. Я здесь, чтобы просить благословение у единственного ближайшего родственника моей Флер.

Фет Сайонелл широко улыбнулся и громко выдохнул, окинул Харви взглядом и замер на его галстуке:

— Кто она?

— Кто?

— Женщина, что завязывала этот галстук.

Харви нахмурился, сраженный проницательностью старика, что одной ногой уже находился в могиле, но от которого зависело будущее фетроя.

— Она ничего для меня не значит.

— Ты просишь меня благословить ло-ану с моей Александрин, но при этом скрываешь другую женщину, что завязывает галстуки тебе по утрам. Это фетесса Зейда Лоуренс. Та, кого тебе прочат в невесты.

— Это подруга моего детства, которую я попросил сыграть роль, чтобы отвести удар от Флер. Ей ни к чему лишнее внимание прессы. Не хочу ставить ее под удар.

— И моя внучка знает об этом?

— Она слишком упряма, чтобы выслушать меня. И теперь понимаю, что это наследственное.

— Подойди ближе. Сядь.

Хартман обвел комнату пустым взглядом, на миг задержался на фете Барском, что молниеносно листал каналы телепатовизора, но тем не менее, прошел и занял стул рядом со стариком. Сейчас он здесь не как правящий, а как обычный мужчина.

— Я тебе правду скажу, Харви. Ты мне не нравишься. Фет Ронхарский, постановщик балета, в котором будет участвовать моя девочка, подходит ей куда больше, но я прожил достаточно, чтобы не лелеять пустых надежд. То, что ты собираешься сделать с Александрин… это очень серьезно.

— Я сознаю последствия. Они опасны, в первую очередь, для меня. Не для нее.

— И ты готов поставить себя в опасность?

— Готов.

Ни заминки. Ни сомнения в голосе. Взгляд Оуэна и неприятные слова встретил с достоинством. Если не это лучший мужчина для внучки, то кто в таком случае?

— Это ведь ты спас мою девочку, когда она не справилась с управлением и едва не разбилась? Благодаря тебе она осталась жива?

— Не понимаю, о чем вы, — Харви ничем не выдал своей тайны и не собирался ни с кем делиться подробностями того момента, когда едва не поседел от страха.

Фет Сайонелл одобрительно улыбнулся и кивнул:

— Руку.

Мужчина накрыл ладонью кольцо на безымянном пальце Харви, вливая в него благословение рода Сайонелл. Рода, к которому принадлежит Ландрин, его внучка. Прозрачный камень подернулся серебристой дымкой — это значит, что благословение было принято, теперь осталась третья, самая сложная часть ритуала.

— Ты отважился прийти ко мне, несмотря на давнюю вражду между нашими родами. Не представляешь, насколько великим было искушение послать тебя, как выражается моя Александрин, в задницу аркха. Открою секрет. Порой мы оба думаем, что твоя голова именно там.

Уголки губ Харви дрогнули в намеке на улыбку. Старик не пытался обидеть его словами. К тому же, мужчина напоминал себе, что он здесь не как правящий.

— Но я и без того искалечил судьбу своей девочки. Гордыня уже давно ничего для меня не значит. Ты можешь рассказать ей. Но в таком случае через много лет, когда обида и злость на меня у нее пройдут, она будет ненавидеть тебя за то, что не смогла провести последние дни рядом с дедом. У нее слишком доброе сердце. И слишком израненная душа, чтобы открыто это показывать.

— Не слишком ли самонадеянно?

— Ничего не напоминает? Мина Хартман и Оруэл Сайонелл… Причина вражды между нашими семьями. Твоя мать любила его. Всем сердцем.

Хартман стиснул зубы и резко поднялся.

— Хватит. Я здесь не за тем, чтобы брать уроки истории.

— Ты получил от меня благословение, но не жди доброго отношения. Будь для Александрин более подходящие кандидаты, не влюбись она в тебя, я бы этого не сделал. Но только попробуй разбить ей сердце. Клянусь, я вернусь с того света, только чтобы жизнь твою превратить в ад.

— Очень… мотивирует не делать глупостей, — теперь Хартман улыбнулся искренне и широко, не скрывая улыбки.

Он смотрел на Оуэна и видел свою Флер. Видел, от кого ей досталось упрямство, острый язык, своенравность и свободолюбие. Видел и понимал, что ненависти к старику не испытывает. Да и имеет ли право, если история, что развела мосты между двумя семействами когда-то давно, не зависела ни от него, ни от Оуэна. Мина и Оруэл любили друг друга, но из-за интриг окружения их пути навсегда разошлись. Лишь через много лет, когда оба заключили династические браки с другими, они узнали о чувствах друг друга. Настоящих чувствах. Узнали о закулисных играх, что устроили их родственники и никогда не смогли простить им этого. Никогда. Мина умерла вскоре после рождения четвертого сына, а Оруэл прожил и того меньше, не оставив после себя наследников. Чужие интриги порой способны разрушить человеческие жизни, а потому Оуэн как никто другой на пороге смерти понял и осознал, как важно бывает сохранить тайну. Как сложно бывает сохранить тайну. И что каждому знанию свое время. И он расскажет Александрин. Обязательно. Когда она будет к этому готова…

— Но я пришел не только за этим, — фетрой опустился обратно на стул. — Флер катализатор, верно? Она разжигает искру до максимума?

— Верно, — кивнул Оуэн, не раскрывая известной ему информации и внимательно слушая рассуждения фетроя.

— Сегодня у меня был определитель дара. Моя искра с уходом Флер не ослабла. Сила выросла втрое и ее уровень не падает. Я так полагаю, что он и не упадет теперь, а значит необходимости для Флер присутствовать в шаре больше нет.

— Если ты согласен сидеть в нем ежедневно, то конечно, такой необходимости нет, — улыбнулся фет Сайонелл, еще раз убедившись, что, несмотря на всю нелюбовь к Хартманам, сделал правильный выбор, благословив ло-ану.

— Хорошо. Нужно, чтобы Флер держалась подальше от моих братьев и Аклуа Плейз.

Фет Сайонелл немедленно подобрался, уловив в интонации Харви тревогу.

— Говори.

— Что пятому дистрикту известно о смерти моего брата?

— Лишь то, что его убили, — Харви поджал губы и кивнул. — Ты убил его?

— Я, — согласился он, бросив взгляд на фета Барского. Тайна, которую он собирался раскрыть, представляла опасность для всех, кто ею владеет. — Вы слышали о магических свойствах крови разжигающих искру?

— Харви, ближе к делу. Я могу умереть в любой момент!

— У меня есть основания полагать, что отец Флер жив.

Оуэн умолк и внимательно глядел на фетроя, силясь понять, в своем ли уме присутствующий и не началась ли у него самого предсмертная агония со слуховыми галлюцинациями. После смерти Антуана Оуэн лично осмотрел каждый сантиметр местности, где разбился волар его сына. Он вел расследование десять лет. Пустое, бесполезное, не приведшее ни к чему. Лишь когда он понял, что умирает от болезни Торкинсона, медленно, год за годом подводящей его к неминуемой гибели, решил оставить прошлое в прошлом и взглянуть в будущее. Он нашел детей Антуана… А сейчас Харви говорит, что он плохо искал?

— Это неуместная шутка, фетрой.

— Похоже, что мне весело? Самуил трижды в неделю употреблял кровь разжигающего искру. Его силы при вхождении в шар возрастали, барьер расширялся. Незначительно, ненадолго, но факт. Тогда впервые все стали говорить о том, что искра Хартманов не стабильна и продолжает раскрываться в полную силу, увеличиваться, расти. Я был против подобного допинга, другие братья поддерживали Самуила. Однажды Сэймир тоже попробовал. Тогда я начал расследование. Разумеется, допрос Самуила ничего не дал. Люди, на которых он указал как на поставщиков крови, были убиты. Считалось, что людей с искрой разжигающих уже всех истребили. Оказалось, что это не так. Я начал искать, обнаружил пять семейств. Удивился, узнав, что среди правящих пятого дистрикта тоже был такой.

— Антуан Георг, — взволнованно кивнул Оуэн.

— Во всех семьях дар тщательно скрывался. Они жили тихо и без потрясений и лишь в одной семье пропал человек с даром разжигающих. Теперь вопрос: откуда Самуил брал кровь, если всех истребили?

— Может, есть еще семьи, ты плохо искал?

— Нет. Поверьте, я знаю, о чем говорю. К тому же, тело вашего сына не было обнаружено.

— Да. Меня пытались убедить, что он сгорел дотла, но это невозможно.

— Невозможно, — подтвердил Харви. — Члены Конгресса любят устраивать поединки силы за более высокие должности. В последнее время участились случаи возрастания силы заведомо более слабых родов, соответственно и их победы.

— Кровь дает короткий эффект, — согласился Оуэн. — Думаешь, кто-то держит моего мальчика? Торгует его кровью?

— Боюсь, не кто-то…

— Правящие?

— Я жалею, что использовал Флер для проверки. Убедившись, что она — разжигающая искры — братья разве что глотку мне не перегрызли, требуя отдать ее им. У меня нет сомнений. Антуан у них. И пока я не выясню все до конца, Флер и близко не должна подходить к Аклуа Плейз! Надеюсь, мне удастся найти вашего сына до того, как вы угаснете.

Оуэн улыбнулся, хотя сердце его было неспокойно. Хартман подарил ему надежду и сейчас как никогда фет Сайонелл жалел, что плохо искал. Все эти годы отцовское сердце не было спокойно, не верило, что сына нет. И сердце оказалось право.

— Почему же ты, вместо того, чтобы присоединиться к братьям, борешься с ними? Почему убил Самуила?

— Потому что из человека он превратился в монстра. Полигон меняет… сильно. Он ломает личность, стирает понятия добра и зла… Но со мной что-то пошло не так, потому что нельзя обречь на вечные муки и страдания одного человека ради мнимого блага других. Мнимого, потому что я видел, что делает человеческая кровь. Она хуже наркотика! Самуил потерял себя. Злой, нервный, жестокий, не знающий пощады и жалости… Теперь я замечаю изменения в Сэймире, который всегда был самым слабым по силе, но наиболее тщеславным.

— Зачем ты рассказал мне все это?

— Вы должны были знать. Он ваш сын. К тому же, мне может понадобиться помощь…

— Я свяжусь с Марком Гаем. В день, когда тебе понадобятся союзники, на твоей стороне будет сила пятого дистрикта. И мое благословение. Где бы я ни находился.

Ландрин Флер Аллевойская

Я спохватилась, что даже не бросила фету Сайонеллу ТМС-ку, что скоро буду. Но толку-то теперь? Нас разделяет два человека в очереди за горячим пирожком и кофе на обед, пятьдесят этажей и длинный коридор. Чтобы порадовать пациента, которому сладкое уже точно не повредит, я взяла два больших кофе со взбитыми сливками, ванильным сиропом и шоколадной крошкой сверху. Я же теперь богатая, могу себе позволить шикануть!

По коридору шла, словно с бомбой замедленного действия в руках. Мне пришлось слизнуть часть шапки из сбитых сливок со своего стаканчика, чтобы они окончательно не разбежались и теперь я шла усатая и перемазанная. Двери были закрыты, но стоявшие возле них рейгверды помогли это исправить. Мои-то руки были заняты.

— Кому сладенького? — триумфально заявила я, вытянув перед собой стаканчики. — Вам, фет Барский, не положено. В капельницу кофе не нальешь, а вы, Оуэн, заслужи… ли…

Наконец, опустив стаканчики, я заметила, что фет Сайонелл был не один.

— Я бы не отказался. От сладенького, — нагло заявил Хартман и, приблизившись, слизнул сливочные усики с моей верхней губы. Языком! Никогда прежде мои глаза не были распахнуты так широко. Пусть из-за широкой спины фетроя Оуэн такого непотребства не видел, жест все равно получился слишком… провокационным! Обескураживающим! Наглым! У меня была еще куча прилагательных, но Ползучее Великородие опомниться не дало:

— Было любопытно выяснить, что я попал в черный список.

— Я была занята, а вы не переставали звонить, — обошла его Наглюшество и протянула довольному Оуэну лакомство. Не понимаю, чего это он так искрится от счастья?

— Спасибо за доброту, Александрин, — фет Сайонелл взял мою ладошку и мягко сжал. Из-под его пальцев заструился мягкий белый свет.

— Что это? Что за магия?

— Моя благодарность. Только и всего!

Он отпустил мою руку и сделал глоток, подтвердив, что ему нравится.

— Флер, нам нужно поговорить.

Я делаю это ради Тана и Альби. Самовнушение не очень помогло, но страх за ребят отрезвлял. Зейда не погнушается причинить вред тем, кого я люблю, ни на секунду не сомневаюсь в этом.

— Не уверена, что это хорошая идея. Я на работе, фетрой. И вам тоже не помешает ею заняться! Наверняка дел по горло!

Словно в доказательство, в двери постучали и вошел один из рейгвердов, стоявших снаружи. Как я сама не заподозрила неладное? Палата Оуэна не охранялась. Ну, по крайней мере, рейгверды у дверей швейцарами точно не стояли.

— Фетрой, вас ожидают в Конгрессе. Пришли документы по поводу поединка с тор-аном.

Хартман никак не отреагировал, продолжал смотреть на меня.

— Вот видите — по самое горло. Ваше. Не мое.

Фет Сайонелл рассмеялся и почему-то пожал плечами, глядя на фетроя. Это что у них тут за посиделки с закулисными тайнами? Разве есть повод, по которому эти двое могли бы запереться в одной комнате и не поубивать друг друга?

— Александрин. Проводи фетроя до волара, сделай старику одолжение.

— Не хочу. Не буду. Не стану.

Не могу. Нельзя. Это повредит Тану и Альби.

В доказательство уселась на кровать и сделала большой-большой глоток кофе. По факту, я от нервов залпом выпила то, что планировала смаковать маленькими глоточками. Подтаявшая горка взбитых сливок, посыпанных шоколадной крошкой осталась внизу, а черпать их пластиковой ложкой в присутствии Великородия не хотелось. Еще подумает, что на непотребство намекаю. А я зареклась. Все. С Хартманом покончено. Окончательно. Мне проблем и без того в жизни хватает. Лучше послушаю Зейду. Похоже, она баба деловая, знает, как такие дела делаются.

И тут произошло то, чего я, прямо говоря, не ожидала. Фетрой развернулся и покинул палату. Ни тебе уговоров, ни тебе «пожалуйста» и все такое. Развернулся и с важным видом, как напыщенный индюк, продефилировал на выход.

Я еще долго смотрела в закрытую дверь и слушала тишину, а потом, когда осознала произошедшее, захотела бросить в двери стаканчиком. Но, поскольку убирать придется мне же, передумала.

— Значит, все-таки, влюбилась?

— Ага, — выдохнула я. — То есть. То есть не ага. Нет конечно. В смысле, не в Харви. То есть фетроя Хартмана. Не в фетроя, а… я…

Закрыла глаза и помотала головой, понимая, что несу полный бред, осознавая, в какой паутине увязла и совершенно не зная, что мне делать дальше.

— Понимаю, сейчас в твоей жизни происходят невероятные изменения. Одинокой юной женщине, которая не знает, кому верить, у кого найти поддержку и спросить совета, сложно со всем этим справиться. Не бойся чувствовать, Александрин. Не бойся ошибиться. У вас, живых, еще есть время, чтобы исправить совершённые ошибки. Это нам, мертвецам, каяться поздно.

— Не говорите так. Вы не мертвец!

— Сейчас не обо мне речь.

— То есть, я должна извиниться перед ним? Бежать и разговаривать? Вы хоть знаете, что у него невеста есть?

Которая шантажистка и преступница на минуточку!

— Знаю, — он улыбнулся, подарив мне тепло васильковых глаз. — Об этом я знаю больше, чем ты думаешь.