27

- Неужели возникли какие-то сложности с оформлением наследства? – предположил Энрико.

- Трудно сказать, - дипломатично ответил дядя. – Съездим и выясним. А вы пока подумайте, останетесь здесь еще или все-таки поедете в Португалию.

- Мы бы остались, - Маргерита задумчиво перевела взгляд с него на брата. – Но к концу ноября начнутся дожди, и путешествовать будет не слишком приятно. Как бы не пришлось в этом случае терпеть нас больше двух лишних недель.

- Вы хотите, чтобы мы вас уговаривали, Маргерита? – дядя приподнял одну бровь. – Или по-прежнему злитесь за вчерашнее? Я же ведь попросил прощения – что мне еще сделать?

- Ничего, Пьер, - она пожала плечами. – Я не сержусь. С любым может случиться. Кто же знал, что вы такой… трепетный.

- Анжелика, а вы? – Энрико посмотрел на меня через стол. – Вы хотели бы, чтобы мы остались?

Ну и что я должна была сказать? Правду? Правда заключалась в том, что я не должна была этого хотеть. Но… хотела. Интересно, а что было бы, если б ответила: «не хочу»? Собрались бы и уехали? Сомнительно.

- Это зависит не от меня, Энрико, - напустила я туману.

Нет, ну а что? Если уж дядюшка выставил меня чокнутой, то и вести себя надо соответственно. Пока все сюда вполне вписывалось: и купания в море на рассвете, и мое вчерашнее бегство, и прочие странности.

Поскольку мы одевались к обеду, особо приводить себя в порядок не потребовалось. Дядя приказал подать экипаж сразу, как только мы закончили.

- Может, имеет смысл прихватить с собой?.. Даже не знаю что, - я ходила по холлу взад-вперед и нервно мяла перчатки.

- Имеешь в виду ценные вещи? На тот случай, если придется уносить ноги? – усмехнулся дядя. – Фи, Лика, что за мелкая уголовщина? Во-первых, что такого ценного ты можешь отсюда унести в своем ридикюле? А во-вторых, если наш друг д’Арбрэ действительно знает, что я не Пьер, он мог нас сдать в жандармерию неделю назад. А раз этого не сделал, значит, или не собирается, или мы вообще все выдумали. Лика, признай, мы так всполошились, потому что у нас совесть нечиста. И поэтому все кажется подозрительным.

- Ну так ведь это тебе показалось, что он на нас странно смотрит, - возразила я. – Хотя… когда мы дожидались заупокойной службы, я тоже подумала, что он слишком настойчиво расспрашивает тебя о жизни в Америке. Чем ты занимаешься, как твое здоровье, и все такое. Как будто хочет подловить. Да и по дороге на кладбище тоже пытался расспрашивать, хотя ты его и перебивал.

Мы говорили тихо и по-английски. Так безопаснее. Мы ведь американцы, пусть и французского происхождения. А здесь английский традиционно был не в чести, и мы могли не бояться, что слуги подслушают.

- А кстати, - вспомнила я, когда мы уже сели в экипаж и выехали за ворота, - за всей этой чехардой совсем забыла, что ночью так и не поговорила с Филиппом. Он ведь ждал в том месте, где я обычно раздеваюсь, а вчера прыгнула в воду с пристани и одежду оставила дальше по берегу. Вдруг у него были какие-то новости? Признай, дядь Петь, он наша единственная надежда когда-нибудь вернуться обратно. Хотя и слабая.

- Вот видишь, нам нельзя удирать отсюда, - кивнул он. – Как иначе Филипп тебя найдет? И потом ты сама говорила, если уж мы попали из нашего мира именно сюда, а не в какое-то другое место, значит, и вернуться можем только отсюда.

- Я не утверждала наверняка, но это вполне логично. И Филипп тоже так думает.

- Филипп, Филипп… - проворчал дядя, потирая виски. – Из-за него все. Закинул нас сюда, а теперь…

- Не начинай! – я почувствовала, что закипаю. - Что толку опять об этом говорить? Дом опасный построил ты, хайнлайноман несчастный. И вообще… выставил меня перед Энрико сумасшедшей. Спасибо большое!

- Но это вполне сработало. И потом не сумасшедшей, а душевно больной. Есть разница?

- Давай, давай, рассказывай. Я все-таки врач, на минуточку.

- Ну простите, доктор, - хмыкнул он. – Душевно больная – это хотя бы звучит изысканно и загадочно. Себе-то я ничего романтичнее нервного поноса придумать не смог.

- Да потому что романтики в тебе ни на грош, квокка! И чем только ты умудрился зацепить Маргериту?

- Ну как чем? Наследством.

- И тебя устраивает такой расклад? – удивилась я. – Что женщине нужны от тебя только деньги? Раньше ты говорил по-другому.

- А ты не допускаешь, что можно совмещать приятное с полезным? Согласен, я не слишком романтишный, но в целом вполне ничего так мужчина, разве нет? И не будь я квоккой по ночам…

- Послушай, - я постаралась вложить в свои слова как можно больше сарказма, - а может, тогда рассказать им все? Подумаешь, кенгуру по ночам. Миленькая ведь скотинка, улыбается. Даже говорить умеет. Мягкая, теплая, ночью вместо грелки под бочок сойдет. Помнишь, как в «Обыкновенном чуде»? Медведь же, то есть, кенгуру, не хорек какой-нибудь. А с сексом можно и до полуночи управиться или с утречка пораньше. Все лучше, чем медвежья болезнь от волнения, нет?

- Хм… - задумался дядя. – А ты знаешь, Лика, что-то в этом определенно есть.

Я даже растерялась на мгновение.

- Слушай, ну я же не всерьез. Это шутка была.

- В каждой шутке есть доля шутки. Все остальное – правда.

- Нет, мне эта идея не нравится, - возразила я. – Во-первых, это ты мягкая грелка с улыбкой до ушей. А я – скользкая и холодная полурыба, которая по ночам должна плавать в море или хотя бы сидеть в ванне, иначе мне физически плохо. Во-вторых, я не теряю надежды вернуться домой. Если им от нас нужны только деньги, это одно дело. А если не только? Не будет слишком жестоко вот так их бросить? И потом, дяденька, не забывай, мы едем к д’Арбрэ и неизвестно что от него сейчас услышим.

Дядя задумался, тем временем экипаж въехал в город, попетлял по узким улочкам и остановился у ворот, за которыми посреди облетающих деревьев стоял двухэтажный дом из белого камня. Пожилой слуга проводил нас к крыльцу, распахнул двери – сначала входную, потом кабинета, где уже ждали поверенный и еще какой-то мужчина, стоявший в пол-оборота у окна. Яркий свет падал на его лицо, и я смогла рассмотреть только то, что у него борода и пышные усы. Он повернулся, и я испуганно ойкнула…