46

Я думала, дядя и Маргерита поженятся сразу же, но этого не произошло.

- Марго не особо обрадовалась, конечно, но я сказал, что не стоит торопиться так сильно. Мы еще слишком мало знакомы. Вдруг я ее разочарую.

Оторвавшись от вороха бумаг, дядя потянулся и закинул руки за голову. И улыбнулся – прямо как голодный квокка.

- А на самом деле ты просто ждешь моего решения, не так ли?

- Угадала, - он задел лежащую на подставке чернильницы ручку, и та упала на пол, разбрызгивая фиолетовые капли. – Как же мне не хватает шариковых ручек!

- Мне много чего не хватает, - вздохнула я, подняв ее и положив на стол. – Конечно, ко всему можно приноровиться, но… Удивительно, как прочно всякие мелочи вгрызаются в нашу жизнь. А что изменится, если я скажу, что хочу вернуться домой? Ты так и будешь ее динамить до весны? К тому же мы ведь не знаем, действительно ли этот самый звездный шторм – та комбинация, которая нам нужна. Может, все случится совсем в другое время. Лет так через десять. Или вообще не случится.

Лицо дяди стало жестким, голос налился металлом.

- Скажу банальность, Лика. Люди смертны. Каждый из нас может сыграть в ящик в любой момент. Но мне не хотелось бы оставлять Марго в неопределенности. Если вдруг исчезну. Ни жена, ни вдова.

- Ну, по крайней мере, не в нищете, - не удержалась я от шпильки.

- Да. Это утешает. Но она еще нестарая женщина и очень привлекательная. Было бы жестоко лишить ее возможности найти спутника жизни.

- Дядь, она вдова, а не девица. На шалости вдовушек смотрят сквозь пальцы, даже здесь и сейчас.

- На шалости – да. Но не на совместную жизнь вне брака. Большинству женщин нужен постоянный мужчина, а не тот, кто прокрадывается в ее спальню тайком.

Видимо, это был камешек в мой огород, ибо до сих пор я вовсе не горела желанием связать себя брачными узами. Но заострять внимание не стала. Недолгая жизнь в этом мире потихоньку учила обходить острые углы. Истинное понимание фразы «молчание – золото» приходит только через опыт.

С того момента, как Филипп рассказал мне о звездном шторме, прошло две недели. Потихоньку подступала слякотная и ветреная южная зима, больше напоминающая нашу питерскую осень. Холодная морская вода и ураганы меня не пугали, но вот момент обратного превращения в человека с каждым днем становился все более неприятным. Особенно когда приходилось плыть из грота к берегу. К моему удивлению, выход нашел Энрико.

Купив в городе кусок брезента, он сам сшил из него большой мешок с ремнями и закрепил на причальных сваях. Я прекрасно помещалась туда вместе с хвостом, а голова оставалась над поверхностью воды. Спать приходилось столбиком, но я быстро привыкла. Утром, клацая от холода зубами, выбиралась на причал, заворачивалась в оставленный там с вечера плед и шла к нише с одеждой. Поскольку причалом никто давным-давно не пользовался, опасность, что меня увидят висящей в мешке, была минимальной. Натыкаясь в коридоре на “чокнутую американку”, закутанную в плед, слуги не удивлялись. Все знали, что я купаюсь в море каждое утро, в любую погоду.

Удивительно,  хоть я и мерзла, выбираясь из воды на сушу, но ни разу даже из носа не потекло. То ли ежедневные купания действительно закалили, то ли русалочья сущность добавила здоровья.

Энрико, просыпавшийся до света, больше не приходил по утрам на причал. Видимо, не хотел меня смущать. Зато ждал у лестницы. Лишь для того чтобы пожелать доброго утра. Это было так приятно, и я тоже ждала этих встреч. Просыпалась в своем мешке и улыбалась от одной мысли, что сейчас его увижу.

«Доброе утро, Анжелика». И поцелуй. Впрочем, довольно скромный и быстрый – чтобы я поскорее попала к себе в комнату. Хорошее начало дня!

Он проводил со мной все свободное от помощи дяде время. Если позволяла погода, мы гуляли в саду, ездили в город или верхом по окрестностям. Наездница из меня, конечно, была аховая, да еще и в дамском седле, но если лошадь шла медленным шагом, я кое-как держалась. Когда шел дождь, сидели вдвоем в библиотеке или в моей любимой зеленой гостиной и разговаривали.

Оказалось, что Энрико окончил Женевский университет. Поступил на теологический факультет, но через год решил изучать естественные науки. Заодно вольнослушателем посещал лекции медицинского факультета. Услышав это, мне понадобилось немалое усилие, чтобы никак не обнаружить свои профессиональные знания. Хотя все же не удержалась и заметила, что всегда интересовалась медициной.

- В Европе для женщин есть специальные медицинские курсы, - немного удивленно ответил Энрико. - Да и в университетах некоторые учатся, хотя таких мало. А в Америке разве нет?

Историю медицины мы изучали, но вот как в Америке в конце девятнадцатого века обстояло с женским образованием, я понятия не имела. Зато знала, что именно в этом году – только в нашем мире, конечно, - открылся мой родной первый мед, на тот момент Женский медицинский институт. 

От ответа я осторожно ушла, но нам и без медицины было о чем поговорить. Хотя я все же больше слушала. Энрико рассказывал о жизни в Италии и Швейцарии, о путешествиях. А чем могла поделиться я? Приходилось выдумывать себе жизнь, основываясь на прочитанных книгах. И жалеть о том, что игнорировала американских классиков девятнадцатого века, за исключением Драйзера.

Маргерита с решением Энрико остаться в Камбере так и не смирилась, хотя вслух свое неодобрение не выказывала. Дядя поговорил с ней, и она притихла, но держалась со мной холодно. Меня это больше огорчало, чем злило, но понять ее я вполне могла.

Разумеется, я знала, что и дядя, и Филипп ждут моего решения, но пока не получалось сказать ни да, ни нет. Слишком многое зависело от того, к чему я приду. Все повисло в шатком равновесии и пребывало в нем вплоть до момента, когда однажды утром без предупреждения приехал д’Арбрэ.