50

Дядя еще не выжил из ума, чтобы ночами шастать по замку в обличье Джо-Джима. Видимо, достаточно было той самой первой ночи, когда он превратился в кенгуру в коридоре и его заметил один из родственников. А вот шерсть… да, что тут скажешь. В детстве у меня была такса, которая обожала забираться в постель, и я знала, что полностью стряхнуть шерсть с простыни практически невозможно. Еще интереснее, если те же бурые клочья прачки заметили на простынях Маргериты. Да и насчет чудовища… тоже неприятно. Если уж пошли такие слухи, прекратить их уже невозможно. Это как черви, которые полезли из банки, обратно не запихнешь.

Трудно сказать, до чего бы еще договорились кумушки, если бы в кофейню не вошел сын д’Арбрэ Огюст.

- Добрый день, мадемуазель Анжелика, - подойдя к нашему столу, он поцеловал мне руку. – Добрый день, князь.

Его слова произвели эффект разорвавшейся бомбы, и это послужило зачетной местью. Тетки выпучили глаза и побагровели, сообразив, что мы наверняка слышали их разговор.

- Добрый день, мсье д’Арбрэ, - кивнул Энрико. – Не желаете присоединиться?

- Спасибо, но у меня назначена встреча, - отказался тот.

Сказав еще парочку любезностей, Огюст сел за свободный столик и подозвал официанта. Сплетниц как ветром сдуло.

- Может, и мы пойдем? – допив кофе, предложил Энрико.

Я молча кивнула и встала. Настроение и впечатление от приятной прогулки были испорчены напрочь.

Мы вернулись к тому месту, где оставили экипаж, и разбудили дремлющего кучера. Энрико сидел мрачный, глубоко погрузившись то ли в мысли, то ли в воспоминания, и я не решалась его потревожить.

- Я должен рассказать тебе, как все было, - тихо сказал он, глядя в окно, за которым городские улицы сменились унылым голым полем. – С Иветт.

- Не должен, - возразила я. – Не думаю, что тебе приятно об этом вспоминать.

- Неприятно. Но… будет лучше, если узнаешь. Не хочу, чтобы у тебя возникли сомнения. Хотя… человек либо верит, либо нет.

- Перестань, Энрико, - я погладила его по руке. – Я верю, что ты ни в чем не виноват.

- И все же я расскажу. Это действительно было на охоте. Мы отстали от других, ехали, разговаривали. Из-за куста неожиданно вспорхнула птица, лошадь Иветт испугалась и понесла. Моя встала на дыбы, и пока я с ней справился, было уже поздно. Иветт вылетела из седла и умерла мгновенно, еще до того как я к ней подбежал. Осталось только привезти ее в замок. И дальше все было не так, как говорила эта… гусыня. Не совсем так. Судебный врач действительно не смог ни подтвердить, ни опровергнуть то, что смерть наступила в результате несчастного случая, а не была насильственной. Если б там оказался хоть один свидетель… Расследование прекратили, однако дядя все равно винил меня. Нет, не в том, что я…

Он замолчал, глядя то ли за горизонт, то ли в прошлое. Я не торопила, терпеливо ждала, когда продолжит. Было очень больно – за него. Потерять любимую женщину, невесту – и чтобы при этом обвинили в ее смерти! Врагу не пожелаешь.

- Наверно, горе мешало ему мысль здраво, - Энрико провел ладонью по лбу, стирая проступившую испарину. – Он говорил: ты же изучал медицину, ты должен был ей помочь. И просто не слышал, когда я пытался объяснить, что ничего не мог сделать. Не хотел слышать, не верил. Маргетта пробовала за меня вступиться, все кончилось безобразной ссорой сразу после похорон, и он выгнал нас, запретив появляться в Камбере.

- И все-таки вы приехали…

- Да, Анжелика. Не ради наследства. Чтобы помириться с ним. Чтобы он, умирая, не винил меня в смерти Иветт. Но опоздали. Ты знаешь… - с горькой усмешкой он сжал мою руку, - со временем я сам поверил в это. В свою вину. Ведь это я предложил отстать от всех, чтобы побыть вдвоем.

- Перестань! – возразила я. – Люди не могут предугадать, что случится. Ты ни в чем не виноват.

- Я знаю, Анжелика. Но знаю это сейчас. А тогда… мне было так плохо, что, наверно, это было единственно возможным. Единственным, что я мог делать: винить себя. Маргетта пыталась как-то меня расшевелить, с кем-то познакомить. Она – другая. Понимаешь, она считает, что нельзя замыкаться в своем горе, надо жить дальше. Они с мужем любили друг друга, но когда Фабио умер, уже через месяц у нее появился… любовник.

- Не знаю, Энрико, - осторожно заметила я. – Может, она и права. Горе надо пережить, но не стоит удерживать его насильно и прятаться в нем от жизни. Хотя мне не приходилось терять любимого человека...

Впрочем, я бы соврала, сказав, что испытываю только сочувствие. Прицепом пробежала тень раздражения и… ревности. Конечно, ничего нет глупее, чем ревновать к умершим, но, с другой стороны, у них всегда есть преимущество перед живыми. Память очищает покойных от недостатков и возводит на недосягаемый пьедестал. А еще я не могла не думать о том, что в замке слишком много глаз и ушей. Не зря ведь сказала д’Арбрэ: не стоит недооценивать обслуживающий персонал. Прошло два месяца, и не только в замке, но уже и в городе обсуждали скачущую на задних лапах кошку и чудище в море. А что будет дальше? Да и вопрос с частным детективом тоже не был снят. Кто-то же его нанял, если не Маргерита. Или… все же она?

- Прости, если расстроил тебя, - Энрико повернулся ко мне, и вид у него был совершенно убитый.

- Все в порядке, - что тут можно было еще сказать?

Вернувшись в замок, я нашла дядю и пересказала ему все в деталях и подробностях. И подслушанный в кофейне разговор, и изложенную Энрико версию смерти Иветт. Верила ли я ему? На девяносто девять процентов. Почему не на сто? Потому что его согласие на план Маргериты по нашему с дядей охмурению вполне естественно породило недоверие, и избавиться от него полностью теперь было не так уж просто – несмотря на мои чувства к нему.

- По замку я, разумеется, по ночам не прыгаю, - спокойно ответил дядя, выслушав меня. – Только в самую первую ночь. Нет, еще когда мы совершили двойной каминг-аут. А вот шерсть… Даже и не знаю, что с этим делать. Джо-Джим и дома линял страшно. Может, срочно завести собаку? Той же масти?

- Поздно, дядь Петь, - вздохнула я. – Не поможет. Да и представь, какой стресс будет у собаки, когда она увидит тебя в кенгурином облике. Посильнее, чем у Маргетты. Хотя… подожди, я кое-что придумала.