Глава 29

Богдан Иметь девушку, когда ты прикован к инвалидному креслу и фактически приклеен к дому, сложно. Потому что становится мало звонков… Нужно присутствие. А когда особенно сильно по ней скучаешь, хочется прыгнуть в машину и просто приехать. Добавим к этому обстоятельство: она работает в твоем доме и ее график 1/1. Можно все это считать бонусом, но нет. Милана относится серьезно к своей работе, а просить ее приехать ко мне в выходной? Я не готов, даже если я чертовски эгоистичен, когда дело касается моей девушки. «Послушайте, как я говорю и как думаю в свои почти сорок лет», – усмехаюсь я своим мыслям. Но все это правда. Ездить к рыжей постоянно я тоже, к сожалению, не могу. Выходные мы фактически провели вместе. До седьмого все организации отдыхали, а с восьмого – сплошные тренировки, визиты врачей и мои поездки в клинику. Если я свободен, занята она, и так по кругу. Дерьмово иметь тонну проблем, как у меня. Поэтому я стараюсь от них избавиться. И уже третью неделю после Нового года я занимаюсь с Николаем настолько усердно, насколько позволяет мне физическая возможность собственного тела. Но если говорить напрямую, а не жалобно возмущаться, как я делал это раньше, – ничего не меняется. Буквально ничего. И вот, отбросив все эти упаднические мысли, я задаю вопрос Коле, когда он начинает массаж. – Ты так и будешь утверждать, что все нормально? Он замирает, но тут же продолжает разминать мышцы. – Дождемся заключения врача. Тебе вчера сделали МРТ. – Я не про МРТ и ни про что другое. Я спрашиваю тебя. Из нас двоих у меня в этой фигне опыта – три месяца мучений и умозаключений, которые я понимаю через раз. Я спрашиваю тебя и хочу услышать, что ты думаешь. У меня не начинается истерика, и я не требую подбадривающего дерьма. Просто скажи свое мнение, черт возьми. Он молча нажимает на какие-то точки и, похоже, не планирует играть в сплетниц, и я его за это ненавижу. Хоть и понимаю эту позицию. Поэтому начинаю говорить сам, хоть и не знаю для чего. – Знаешь, что самое фиговое в этой рулетке судьбы? – Хм? – отзывается он вяло. – Что она дает тебе все. Эта стерва купает тебя, как младенца Иисуса, в счастье и радостях жизни, а потом забирает все подчистую, оставляя только злость. И ладно бы, на этом она закончила. Мы ведь уже пришли к выводу, что она стерва, да? – Ага. – Она снова дает тебе шанс. – И какой же? – Снова счастье и радость. Отбирает ноги, но дает прекрасную женщину, которую легко полюбить, – Коля вновь оставляет свои руки просто лежать на спине без каких-либо действий, но я продолжаю. – Женщину, которую легко делать счастливой даже такому калеке. И ты такой: «Вау, значит, не все потеряно. Во всяком случае, у меня есть она». А потом ты опять начинаешь злиться. Я замолкаю, ожидая вопроса. И он наконец звучит. – Почему? – Потому что ты все еще калека. А ей всего тридцать. И вот ты уже не чувствуешь себя уверенным, что готов отнять у нее годы. – Что за фигня? – У меня стали возвращаться боли в спине, – признаюсь, едва дыша. Потому что мне тридцать шесть, и я чертовски сильно напуган. И как бы я ни обещал Милане и самому себе, вспоминая историю ее отца, что буду сильным, я напуган. – Боли? – Они стали другими. – Как давно? – спрашивает он, отойдя в сторону, чтобы видеть мое лицо. – Пару дней. – И какого черта ты молчал? – Подумал, что раз МРТ делаем, какая разница. Может, снова та хрень с неудобной для сна позой. – Богдан… – шипит он. – Успокойся, а. Сам сказал, завтра узнаем результат. Но у меня вопрос. – Я уже боюсь твоих вопросов. Он сует руки в карманы своего костюма «медсестры» – как я его назвал в первую нашу встречу. – Так мне молчать? – Господи, задавай уже. – Бывает ли такое, и с чем бы ты это связал, если бы у человека с моими проблемами немели конечности и будто по венам пускали холодную воду? Коля смотрит с сомнением и что-то обдумывает. Но не выглядит расслабленным. – Онемение и чувство холода? – Просто вопрос, – напоминаю я. – Богдан, ты… ты сейчас серьезно? У тебя боль в спине, конечности немеют, а ты лежишь тут и делаешь вид, что ты в кружке юных биологов на лекции по анатомии? – Я не уверен, ясно? Это было рано утром. Проснулся и… – Господи, – он вздыхает, помогает сесть в кресло, сказав, что массажа не будет. Отвозит в ванную и, не слушая мои пререкания, остается со мной, но, благо, не пытается помочь, а когда я ложусь по его указке в кровать под десять одеял, он берет телефон. – Не говори ничего матери. – Она не твой врач, – недовольно ворчит он и начинает разговор. Я же в это время вспоминаю это утро, когда ощутил тот холодок. Он и привлек мое внимание. Чувствительность моих ног минимальная. Но я смог понять, что конечности онемели. Это и привело меня в ужас. Такого не было, а с отсутствием результатов в реабилитации… я едва не заполучил сердечный приступ. – Завтра с утра будь готов ехать в больницу. – Что там? Результаты готовы? Спрашиваю его и чувствую, как сердце заходится в бешеном ритме, а в ушах словно вода. – Он не сказал. Лишь то, что планировал позвонить чуть позже и согласовать прием в клинике. Я смотрю на него с сомнением, но киваю. Может быть, он не говорит правды. Может, не знает ее сам. Завтра в любом случае мне скажут обо всем. Просто, будь там на МРТ все в порядке, он бы сказал об этом. Хорошие новости не скрывают, верно? Когда Коля дает рекомендации и уходит, попросив писать в случае любых изменений в состоянии, я уже через минуту чувствую столько всего, но понимаю, что это банальный страх, от которого я не избавлюсь сегодня ни за что. Только если… В спальню входит рыжая и смотрит на меня, пока идет к кровати, с такой красивой улыбкой, что… Думаю, до завтра я все-таки подожду. С ней уж точно. Милана Войдя в комнату Богдана, я словно очутилась в густом тумане. Он проникал в легкие и вызывал удушье, а еще сжимал сердце, чтобы то не трепыхалось от тревоги. И я бы бежала из этого тумана, спасая свою жизнь, но я не могла оставить в нем его. Богдан лежал в кровати и смотрел на меня, пока я приближалась к нему с таким отсутствующим видом, что мне стало не по себе. И если бы страх можно было писать красками, то я бы создала портрет его глаз. – Привет, – улыбаюсь ему и, наклонившись, касаюсь его губ, прежде чем сесть с краю. Фетисов тут же обхватывает мою ладонь и переплетает свои пальцы с моими. За эти три недели мы очень сблизились. Поэтому я безошибочно чувствую происходящее. А что-то происходит. Я в этом уверена. – Привет, – отвечает беззаботно, все еще глядя на наши руки, обводя мои ногти один за другим. – Ты в порядке? Как прошли занятия? – Словно побывал в пыточной комнате. Я усмехаюсь, но не клюю на его веселье. К тому же с его мамой мы тоже стали ближе. Часто, когда она приезжает к сыну, мы пьем чай. Говорим о всяком. Строим планы, и, что поразительно, мне удается это так легко. Я думала, что будет сложно перейти на иной уровень общения с женщиной, на которую я работаю больше двух лет горничной. Однако… все, что ее беспокоит, – сын. И я, видимо, часть его спокойствия и здоровья, а значит, она меня принимает. Самой сложной темой нашего общения является отсутствие прогресса в состоянии Богдана. Должна признать, что у моего отца без реабилитолога и дорогостоящих обследований все шло быстрее. Это заставляет нервничать, но я научилась скрывать страх. К сожалению, Богдан делиться не спешит никогда, скорее всего не желая выглядеть слабым в моих глазах. Поэтому храбрится при любом случае. А Коля со мной почти перестал общаться, и выяснять причину мне не интересно, так как для меня он посторонний человек, в котором я не заинтересована. Главное для меня, чтобы он относился как прежде к Богдану и его выздоровлению, а игнор в мою сторону я выдержать смогу. Если это связано с тем, что я встречаюсь с Фетисовым (что известно каждому в этом доме), то это его проблема, ведь меня не осудил никто, очевидно, кроме него. – Устал? – тянусь к его голове второй рукой, которую он не взял в плен, и касаюсь мокрых после душа волос. Он прикрывает глаза, выглядя куда более уставшим, чем обычно, и молча кивает. Я почти чувствую, как на глаза накатывают слезы, но сдерживаю их. Что, если ему больно? Что, если все и правда плохо? Как бы мне хотелось, чтобы он все рассказал. И я знаю, что дело здесь не в доверии. Я просто понимаю его чувства. Даже прожив с мамой много лет в браке, отец признался, что ему было сложно выглядеть слабым в глазах своей жены. Это проявлялось в периодической злости на себя и свое состояние. Поэтому я сейчас не обижаюсь на замкнутость Богдана. Я просто понимаю. – Тогда отдыхай, а я пойду, – шепчу, наклонившись к нему снова, дурманя разум его запахом тела и геля для душа. – Дел еще много. – Постой, – он тут же реагирует, крепче обхватив руку. – Я хотел поговорить. – Слушаю. – Помнишь, мы с тобой разговаривали про школу? – Конечно, – расстроившись, отвечаю, потому что решила, что он хочет поговорить о себе и своем состоянии. – Есть одна знакомая. Она директор частной школы. – О, – все, что мне удается сказать. Я в смятении, так как не знаю, как реагировать на его слова. – Она бы хотела с тобой встретиться. – Зачем? – усмехаюсь. – Слушай, это не подачка, ладно? И тебя не возьмут только потому, что я или мама попросили. – Я не воспринимаю это как подачку. Не от тебя, – признаюсь честно. – Просто неожиданно. – Знаю. Я давно уже думал об этом. А потом мы поговорили с тобой, и я увидел в тебе этот огонь, – он улыбается и, подняв руку, гладит меня по щеке. – Тебе нужно быть учителем, рыжая, а не горничной. Знаю, что ты не стыдишься этой работы. Я согласен с тобой. Но ты должна дарить детям этот свет. Его слова задевают внутри что-то тонкое. Струну, которой он еще не касался ни разу. И все в очередной раз меняется. Становится глубже и правильней. – Что скажешь? – Скажу тебе спасибо. – И? – спрашивает с надеждой. – Конечно, я хочу снова работать учителем, – выдаю очевидное. – Но сначала собеседование, – он поправляет невидимые очки на переносице и поднимает вверх палец. – Все по-честному. – Иначе бы и не согласилась, – смеюсь я. – Знаю. – Ладно, поспи. Я пойду убираться. – Хорошо. Поцеловав его, я выхожу и прикрываю за собой обе двери. И лишь когда оказываюсь в крыле для прислуги, выдыхаю скопившееся напряжение. Мне становится почти плохо. Несмотря на развившуюся тему о возобновлении педагогической деятельности, что весьма меня порадовало, тревожность не покинула мое нутро. В суматохе дня я не заметила, как приблизился вечер. Мы с Богданом, договорившись погулять, в итоге не смогли осуществить свои планы из-за сильного ветра и просто общались в его гостиной, когда у меня было свободное время. А после ужина я приняла решение, что останусь сегодня с ним. Я просто не могла уехать. Лишь перед сном он признался, что завтра ему предстоит встреча с врачом в клинике. От этой новости тревога только усилилась. – И что это значит? – спрашиваю, приподнявшись на локте. – Обычная встреча. Обсуждение. Скукота, в общем, – отвечает не менее скучающим голосом. Не выдержав, я нависаю над ним и, прислонившись к его лбу своим, прошу: – Обещай, что расскажешь мне все. Что бы тебе ни сказали. – Ты чего, рыжая? – спрашивает, сглотнув. – Все в порядке. – У меня сегодня, как увидела тебя с утра, душа не на месте, – я внезапно чувствую, как из глаз вытекает пара слезинок, которые он ловит большими пальцами. – Эй, эй, хватит, ладно? – обхватив мое лицо, он отодвигает меня совсем немного и прижимается к губам отчего-то горьким поцелуем. – Накрутила себя, теперь еще и плачешь. Не заметишь, как я встану и закружу тебя на руках. – Было бы неплохо, – смеюсь сквозь слезы. – Но ты пообещай, ладно? – Обещаю, рыжая. – Спасибо, – вздыхаю с облегчением и целую так крепко, чтобы наконец уничтожить горечь и почувствовать сладость его губ. Следующим утром, проснувшись пораньше, я ухожу и привожу себя в порядок. Алевтина Викторовна и Андрей Николаевич приехали к девяти. Сразу после них появился Коля, который кинул в меня словом «привет» словно камнем, но я даже не обратила на него внимания, сосредоточившись на молчаливой обстановке этого дома. Тяжесть в груди снова стала гигантских размеров и усилилась спустя полчаса, как они четверо уехали. Благо Богдан выкроил для нас пять минут наедине, и все это время я его обнимала и целовала, не желая отпускать. Время шло семимильными шагами. Я уехала домой, так как была смена Ольги, и не находила себе места. Наступил обед, а мой телефон словно умер. Я все ждала звонка или смс от него, но не было ничего, кроме спама и мамы, которая приглашала на обед в эти выходные. Ответив ей неопределенно, я продолжила ждать и сдалась к четырем часам. Я написала ему. Задала безобидный вопрос. И получила в ответ тишину. Только через час после того, как я почти сошла с ума, он позвонил. – Наконец-то, – вздохнула, ответив на вызов. – Как ты? – В порядке, но… оставили для ежедневных занятий в клинике, чтобы понаблюдать за динамикой. – О, ладно. И это значит, что все хорошо? – Скажут через неделю. Он замолчал. И стало так тяжко. – Богдан? Ты пообещал… – Знаю, рыжая. Знаю. Я помню, – ответил он вымученно. – Устал, если честно. Ты не против, если я посплю немного? Я в порядке. Меня определили в отличную палату. День был… ну, знаешь, сложным. Я могла только догадываться, ведь правды он мне не сказал. Я просто читала между строк, петляя словно по закодированным словам его молчания. – Конечно, отдыхай. Позвонишь позже, ладно? – Я позвоню, – ответил он и сбросил. Знала бы я, как ему помочь. Продала бы душу дьяволу. Но я не знала даже того, что на самом деле значил для него этот день.