Глава 30

Богдан Я был благодарен Милане за отсутствие вопросов, на которые мне пришлось бы, отвечая, лгать. За то, что осталась со мной этой ночью – тем более. Мне кажется, я почти не спал. Не будь ее рядом, я, наверное, сошел бы с ума. А так, в минуты и часы бессонницы я смотрел на нее. Любовался спокойным выражением красивого лица, теплом ее тела и руки, которой она меня обнимала. Я ловил себя на том, что успокаиваюсь сам. В конце концов, что бы там ни было внутри меня, оно уже есть. Проблема существует – это факт. Мне останется лишь узнать, насколько все плохо, а после решить, как все исправить. Когда я открыл глаза утром, рыжей уже не было, а мама суетилась по всему дому, словно ураган. Отец задумчиво наблюдал за разворачивающейся картиной безмолвного хаоса и страха, который заполнил каждый уголок моего дома, а я хотел, чтобы все это просто закончилось. Хотелось просто вернуться в спальню и сжать в своих объятиях рыжую. Но при этом я бы хотел на ее вопрос «Как дела?» ответить, что все действительно хорошо. Ответить правдиво, а не потому, что не хочу ее беспокоить. Когда пришло время выезжать, я кивнул в сторону спальни, и мы скрылись с глаз моей семьи, закрыв за собой дверь. Как только я развернул коляску, она тут же кинулась ко мне и обняла. – Ну и что с тобой? – усмехнулся я, помогая устроиться на моих коленях. Должен признать, что когда я встану на ноги… Не «если», видите? Она меня приучила к этому «когда». Так вот, я буду скучать по этому креслу лишь потому, что она садилась на мои колени каждый раз, когда хотела просто обнять. Как только я буду стоять на своих ногах, ей нужно будет просто подойти ближе и прильнуть ко мне. – Переживаю, – отвечает, не спеша отпускать, а сжимает даже сильнее. – Все такие угрюмые, и становится страшно тебя отпускать. – Как будто ты не знаешь мою мать, – аккуратно оторвав ее от себя, что далось сложно, я посмотрел ей в глаза и выхватил одну прядь волос, которую намотал на палец. – Раз уж берешь с меня обещания, тогда и ты кое-что дай взамен. – Что угодно, – тут же срывается с ее губ. – Не переживай и успокойся, – отпускаю рыжий локон, но руки не убираю от ее лица. – Я позвоню. Обычный прием превратили в траур. – Не говори таких слов, – прижимает ладонь к моему рту, и я целую прямо в серединку. – Тогда улыбнись мне, рыжая, иначе я с ума сойду за эти пару часов без этой милой особенности. – Сделаем лучше? Она берет мой телефон, включает камеру, и мы делаем порядка десяти селфи – щека к щеке, губы к губам. – Да, так определенно лучше, – рассматриваю фото и убираю телефон, а затем целую ее в губы уже глубоко и страстно, оставляя этот вкус при себе. Затем целую снова и снова, пока в дверь не стучит мама. – Богдан, нам пора выезжать, – кричит она. – Позвоню, – успокаиваю Милану. – Хорошо. А я поеду домой. Если захочешь, я вернусь, когда закончишь в клинике. – Решим, когда созвонимся. Должно быть, я сегодня устану. Визиты в клинику – это часто физнагрузки для отслеживания прогресса. Не меньше трех часов пытки. – Тогда буду ждать. – Отлично прозвучало. Хочу, чтобы ты ждала меня всегда. – Так и будет. Мы снова целуемся, прежде чем стук в дверь повторяется. – Пора ехать, иначе придется менять дверь, – улыбаюсь, и она встает с моих колен. Рыжая открывает двери и провожает к выходу, а после ждет на пороге, пока машина выезжает со двора. По дороге в клинику мама работает на планшете, периодически озвучивая какие-то вопросы, отец – в ноутбуке. Даже когда они приезжают на своей машине в дни визитов, они все равно оставляют ее во дворе моего дома и едут в больницу со мной. Не знаю почему, но мне этот факт каждый раз придает сил и уверенности. Оказавшись на месте, все идет по стандарту: предоставление палаты, документы, смена одежды на больничную и тоскливое ожидание с чашкой кофе или чая. – А я думаю, – внезапно вскочив на ноги, мама начинает бродить по палате, описывая круг за кругом, – если уж у нас вип, то и принимать должны вовремя. – Мам, ты предлагаешь врачу бросить операцию? – Конечно нет, – замирает она и смотрит испуганно. – Как ты мог такое подумать? – Тогда ты не услышала медсестру, когда она приходила. – Не услышала? Я вздыхаю, а отец, не отрывая глаз от ноутбука, улыбается. – Мам, она извинилась и сказала, что врач на срочной операции. – Ах вот оно что, – она садится в кресло и берет планшет в руки. – Тогда… поработаю. Проходит еще полчаса, прежде чем нас приглашают в кабинет к Ивану Виссарионовичу. Проезжая мимо многочисленных дверей, я чувствую, как потеют ладони. Момент наступил, и теперь я бы предпочел остаться дома. Но кабинет врача уже перед глазами, и, взяв эмоции под контроль, я въезжаю внутрь. Он как обычно улыбается, приглашая маму и папу сесть напротив. Я свое место знаю и так, поэтому останавливаюсь рядом и оставляю руки на подлокотниках. – Добрый день. Прошу прощения за ожидание. – Здравствуйте. Все в порядке. – Спасибо, что приехали все вместе. Николай передал мне ваш разговор, – кивает он мне и хмурится. – Разговор? – встревает мама, отец же просто смотрит с подозрением. – Мам… – начинаю я. – Доктор, что за разговор? Мы что-то не знаем? И как бы я ни качал головой, врач все-таки отвечает ей, перечисляя симптомы. – Сынок, – «охает» она и почти плачет. – Мам, все в порядке. Я мог вообще ошибиться и… – Богдан, – на этот раз меня перебивает врач, и я поворачиваю к нему голову, встречая обеспокоенный, мечущийся от моего лица к родителям взгляд. – Все не в порядке. В горле встает ком, который я не могу сглотнуть. – Не в порядке? – шепотом спрашивает мама. – Что значит не в порядке? – Дело в том, что описанные симптомы могут быть сигналом разных проблем. От незначительных до действительно серьезных. – И? У него что-то по середине? Доктор хватается за листы на столе, перекладывает их, и когда смотрит на нас снова, я почти не выдерживаю. Но первой срывается мама. – Ради бога, говорите. Вы молчите так, словно речь о р… Мне не нужно додумывать три буквы, которые она не договорила. Слово, о котором я даже не хочу думать. – На последнем МРТ мы обнаружили остеосаркому. – Ос… что? Что это за слово? Я даже не слышала о таком! Ты знаешь? – суетливо спрашивает мама отца, который молча ждет дальнейших слов врача. – Вы должны понимать, что случай с Богданом встречается очень редко. В основном это детский возраст. Период, когда кости ребенка растут. – Да что это за болезнь? – вскрикивает мама, и в кабинете повисает тишина. – Остеосаркома позвоночника – это злокачественная опухоль, – отвечает врач, словно роняя на наши головы целое небо. Я ехал сюда за ответами. А когда получил, речь пошла уже не о времени, когда я встану на ноги. Сейчас мы говорили о моей жизни. Это же гребаный рак. Я переживал, что буду хромать, что для передвижения мне будет необходима трость, что люди будут смотреть на меня и жалеть. Я поглаживал свое эго заранее. Уговаривал сам себя терпеть. Теперь же я не думаю о шансе ходить. Я думаю о том, что хочу хотя бы просто жить. Я, мама, отец – мы сидим оглушенные, словно только что за нашими спинами взорвалась бомба, лишив слуха и движения. Но мама первой приходит в себя. Она резко поднимается и бьет ладошкой по столу, заявляя во все горло: «Нет». Словно это поможет. Словно это решит проблему. – Послушайте, Алевтина Викторовна, мне… – Не смейте говорить о сожалении, – всхлипывая, перебивает она его, и тогда на помощь приходит отец. Он встает и, обхватив ее плечи рукой, выводит из кабинета. – Мой мальчик… – плачет она, едва передвигая ногами в объятиях отца. – Мы на минуту, – говорит папа, закрыв за собой дверь. И вот снова наступает тишина. Я смотрю в одну точку и… ничего. Пока что я даже не знаю, что сказать, какие сделать выводы. Не знаю, что делать – и все. – Богдан, – зовет врач, заставляя поднять на него взгляд. – Да? – едва произношу. – Это действительно очень редкая болезнь для взрослых пациентов. – Мхм, – киваю. – Но это не приговор, понимаешь? – Мхм. – Нам нужно изучить степень поражения тканей, заново проверить данные МРТ, уже с новыми реалиями. – А это точно? – в какой-то нелепой надежде задаю вопрос. – Ну… то есть ошибка возможна? – К сожалению, нет. Диагноз верный. Задержка результата, как оказалось, была скрыта именно в том, что травма спровоцировала спящие раковые клетки и заставила их прийти в действие. И этот рост не давал тебе встать на ноги. Остеосаркома очень быстро развивается и почти сразу дает метастазы. Нельзя… нельзя медлить. – И чт… кхм, – прокашливаюсь, не веря, что мы говорим о раке и обо мне. – Что делать? – Я уже договорился о встрече с онкологом. Завтра мы с ним поговорим. Я предоставлю ему собранные данные. Сам я не смогу сказать ничего. Но в зависимости от степени прогрессирования болезни будет назначена операция, химиотерапия и прочее. Я не уверен. – Ясно. – Послушай, это сейчас большой шок, стресс и удар. Я знаю. Но здесь мы говорим о реальном шансе все исправить. – Правда? – со скепсисом спрашиваю его и не вижу на лице той уверенности, о которой он мне заявляет. – Конечно. В груди все каменеет и накатывает, как огромный снежный шар. Я просто, вашу мать, не могу поверить! Подняв руку, я остервенело тру лицо, чувствуя, как жжет в глазах, и, закрыв их, надавливаю на веки, не желая сейчас быть здесь или еще где-то. Родители входят в кабинет снова. Мама садится рядом и гладит по плечу, дотянувшись, обнимает, а я как сидел не шелохнувшись, в такой же позе и остаюсь. Врач пересказывает им все, что сказал до этого мне. Мама плачет. Отец слушает. Затем мы возвращаемся в палату, и время вообще перестает идти. Мы расходимся по углам и молчим. Я лежу на кровати, мама стоит у окна, отец сидит за столом. Единственный звук – материнский плач. Тихий, тоскливый, жестокий. Сегодня я останусь здесь, а завтра, по словам Ивана Виссарионовича, на нас ляжет решение, в какую клинику меня перевозить, чтобы сделать дополнительные исследования, прежде чем они смогут составить план лечения. – Нужно лететь за границу, – заключает мама, словно до сих пор ведя диалог. – Милая, нужно услышать слова специалиста, – пытается ее успокоить отец. – Мне плевать, что скажет этот специалист. Мы говорим о моем сыне, Андрей. Она жестко подводит черту, но папа не злится. – Он и мой сын, и я согласен с клиникой за границей, но мы все равно сначала услышим советы врача и убедимся в стадии… На этом не прозвучавшем слове мама отворачивается и закрывает лицо ладонями. Все это время я молчал. Пока не готов говорить хоть что-то. Успокаивать маму, заверять отца, что все будет в порядке. Или… перед глазами проносится лицо рыжей, и я снова теряю связь с реальностью. – Проклятье, – сжимаю кулаки, не в силах сдержать гнев. – Сынок, – подбегает мама и смотрит обеспокоенно красными глазами, а за ее спиной встает отец. – Что-то болит? – Нет, я просто… мам, не говори ничего Милане, – прошу ее. – Что? – удивляется она, на секунду растерявшись. – Милане? – Да. Ей не следует ничего знать. – Но… сынок… – Просто не говори ей. Ничего. Я перевожу злой взгляд на отца, и он кивает, обняв маму за плечи. – Мы не скажем. – Хорошо, а теперь я могу побыть один? Они оба смотрят обиженно, но не спорят и после заверений, что я позвоню, уходят. Я лежу, не шевелясь, несколько часов. Трусливо, чтобы никто не видел, сдерживаю слезы, злюсь и до хруста в суставах сжимаю кулаки, потом кусаю их, чтобы хоть как-то выразить всю свою ярость на судьбу и жизнь. Я думаю о себе, родителях, Милане. Думаю о своих обещаниях, которые не сдержу. Я думаю обо всем и тут же теряю нить своих мыслей, потому что потерян даже в своей голове. Лишь когда за окном начинает темнеть, я беру в руки телефон, все еще не уверенный в том, что мне делать с чувствами, которые, возможно, обрекут ее не на счастливую жизнь, а на боль. Когда рыжая спрашивает, как мои дела, я мысленно прошу прощения за ложь, что срывается с губ. – В порядке, но… оставили для ежедневных занятий в клинике, чтобы понаблюдать за динамикой. – О, ладно. И это значит, что все хорошо? – Скажут через неделю. Как бы ни пытался говорить беззаботно, выходит с трудом. – Богдан? Ты пообещал… – напоминает она, взрывая в сердце очередную бомбу. «Прости», – почти молю ее мысленно. – Знаю, рыжая. Знаю. Я помню, – отвечаю вымученно, потому что горло сдавливает до такой сильной боли, что не передать. – Устал, если честно. Ты не против, если я посплю немного? Я в порядке. Меня определили в отличную палату. День был… ну, знаешь, сложным. Она не спрашивает больше ни о чем. И мне не придется сегодня ей снова лгать. – Конечно, отдыхай. Позвонишь позже, ладно? – Я позвоню, – отвечаю и, не в силах прощаться, сбрасываю вызов. Неужели так обязательно должно быть? Полюбить женщину, а потом узнать, что ты болен раком? Зачем именно так? Наверное, было бы лучше, если бы она тогда уволилась и не простила меня за грубость.