Глава 4

Богдан На моих висках выступил пот, пока я переключал скорость, и мой болид снова вырвался вперед. Глаза ловили происходящее рядом. А «шпилька» уже показалась в пределах ста метров. Напряжение в мышцах рук покалывало аж до самых кончиков пальцев. Зажав кнопку, я попытался войти в крутой поворот, но внезапно потерял управление и сцепку с трассой. Затем мир стал вращаться, пока не провалился в черную, беспроглядную мглу. Глаза распахнулись, и воздух, сжатый в тугой комок, вырвался кашлем из моего горла. Тело дрожало и было мокрым, а глаза жгло. – Черт… – прокряхтел я, облокачиваясь на локоть и подтягивая тело вверх по этой долбанной кровати для инвалидов. Для таких как я. Чертовы привычки. Чертовы ноги. Чертова жизнь. В такие моменты, как сраные сны, я просыпаюсь в поту, на адреналине и ощущаю боль во всем теле. Всего на секунду… одну единственную секунду я прежний человек. А потом я пытаюсь пошевелиться, и жизнь мощным броском о землю возвращает меня в реальность. Возвращается и память. Я всегда собранный, не склонный к импульсивности и чрезмерной агрессии человек, теперь совсем другой. Злости во мне столько, что я не знаю, куда ее деть. Я ем и злюсь, сплю и снова злость. Даже когда вижу других людей, кто часто действовал умиротворяюще, – сразу злость. И дело не только в том, что я не хочу видеть в их глазах жалость, сожаление. Я должен был стать чемпионом. Я почти им стал. Но вместо кубка я получил перелом проклятого позвоночника и коляску. За дверью послышался шорох. Затем стук в соседней комнате. Но я не шелохнулся. И даже когда вошла мама, я даже не посмотрел в ее сторону. Только стук каблуков давал понять, из какого угла в какой она ходит. – Доброе утро, сынок. – У меня ощущение, что в моем доме завелись тараканы. – Ты не можешь называть людей такими словами. Они заботятся о чистоте в твоем доме. – Да. Этим как раз должна заниматься клининговая компания. Господи, ты даже садовника наняла. – Не нанимала, – отмахивается она, отодвигая шторы на втором окне и впуская слишком яркий солнечный свет в мою комнату. – Это сын Павла. – Сын твоего садовника? Господи, у них там династия садовников? – я закрываю лицо ладонями и стону. – Прекрати. И не смей так с ними себя вести. Будь благодарен. – Цифры в чеке – моя благодарность. – Богдан, – она понижает голос. – Бедная девочка уже боится тебя. – Рыжая? – тут же приподнимаю с подушки голову. Она сужает глаза и делает то самое выражение лица с губами в одну линию и напряжением во всем теле. – Ладно, – тяну я, садясь с перекатом на локоть. Крепко держась за поручни. – Николай уже допивает кофе и скоро будет здесь, – мама мнется, и я смотрю на нее с подозрением. – Помочь с… – Нет, – резко отвечаю ей, и она, натянув на лицо улыбку, подходит, чтобы оставить поцелуй на макушке. – Я люблю тебя, сынок. Дождавшись, пока закроется дверь, я сжимаю стальную конструкцию как можно сильнее. Вот об этом я говорил. Мне не нужна помощь. Мне нужно, чтобы меня оставили в покое. Это разве много? Коля входит навеселе с пончиком в зубах. – Привет. Мы с ним не были близкими друзьями. Но знали друг друга. Тусовка в целом тоже одна. Тем более Камилла любила быть в центре внимания, где и когда угодно, поэтому мы с ним часто пересекались, когда я не был за границей. – Ты хоть что-то оставляешь в холодильнике? – недовольно ворчу на него, но ему плевать, судя по ответной на мои слова улыбке. – Тебе все равно нельзя это есть. Готов? – Да. Он помогает мне сесть в коляску, так как я пока еще не в состоянии вытворять подобные финты. Но колеса я кручу в сторону комнаты для занятий сам. Занятия идут дерьмово. Мышцы ноют. Тело словно деревянное. – Не психуй. Не желая нагрубить другу, стараюсь сдержаться и промолчать. Но когда снова ничего не выходит, я крепко ругаюсь и падаю на спину. – Все это чушь. Все это, – толкаю железяки и остаюсь лежать на матах, смотря в потолок. – Это все не имеет смысла. – Если ты так говоришь, тогда какого черта я встаю так рано и прихожу сюда? У меня три пациента с тобой. Что я здесь делаю, Богдан? Он впервые говорит со мной в таком тоне. И я понимаю, что достал его своим поведением. Если честно, злость и меня утомляет. А ведь я на начальном этапе. В самом начале пути, и я не имею понятия, какой длины этот путь. – Ладно, чувак. Извини. – На сегодня все. Сейчас разомнем мышцы и в душ. – Хорошо. Он не заставляет укладываться на кушетку для массажа, а наоборот, сам садится ко мне на маты и принимается за разогрев мышц, которые никуда не годятся. – Думаешь, я смогу снова ходить? – срывается с моих губ вопрос. – Травма не самая приятная, Богдан. Но все получится. – Ненавижу эти «но». – Иначе ты расслабишься, а я не хочу натаскивать твою чемпионскую задницу слишком долго. – Пошел ты, – фыркаю на него, и мы оба смеемся. Закончив пораньше, я сажусь в кресло с его помощью, потому что мышцы сейчас еще более слабые, чем обычно. – Помочь? – спрашивает он, когда я останавливаюсь перед открытой дверью. – Позову, когда закончу в душе. – Я здесь. Кивнув, я заезжаю, и он закрывает дверь. Затем, услышав тихий напев из ванной, качусь ближе и, толкнув дверь, наблюдаю, как рыжая моет прозрачные стекла душа. Ее длинные волосы собраны в высокий хвост, и локоны, скользя по ее спине, облаченной в платье горничной, падают то в одну, то в другую сторону, словно змеи ржавого цвета. Но стоит ей дойти до проклятого стула, который я использую для мытья, замирает. Замирает и все мое тело. Дыхание задерживается в легких. Но когда она касается пальцами металлических линий, сгорбившись, я не выдерживаю. – Что, думаешь о том, каково это – быть инвалидом? – мой голос отскакивает от серых стен. Она резко дергается от испуга. Визжит и чуть не падает на мокрой плитке. Однако удерживается, схватившись за специальный поручень, вмонтированный в стену. Выпрямившись, рыжая смотрит на меня с испугом и… болью. Опуская взгляд на ноги и обратно. – Вычеркни проклятую жалость из своего взгляда, – почти ору я. Зеленые глаза тут же собирают всю тьму, на которую она способна. Пухлые от природы губы распахиваются, а малочисленные веснушки на лице становятся ярче. – Да с какой стати я должна жалеть огромного, молодого мужчину? Только потому, что ноги не ходят? – заявляет она сердито, а я немного теряюсь. Может, мне и показалось, что она закончила, то все верно… показалось. Рыжая наполняет легкие воздухом и продолжает: – Сломано не все тело. Руки-то целы? Голова цела. Тело двигается. Есть возможность встать и снова пойти летящей походкой. Так почему я должна вас жалеть? От подобной речи я начинаю закипать. – Какого… – вот только все, что мне удается вставить, это лишь одно слово. Она снова говорит, и ее голос, кажется, повышается на полтона каждую секунду. – Да, это не то же самое. Но вы вообще в курсе, как поднимаются другие люди? Они тоже не просят жалости. Не прощают ее. Так их и не жалко. На них смотришь с восхищением и даришь поддержку. Смотришь не с жалостью, а с обидой, что это с ним произошло. Но это ведь не значит, что все кончено. А вы тут со своей жалостью. «Ой, не смотрите на меня», – кривит она и лицо, и голос, делая его писклявым. – Я убираться сюда хожу, а не сестру милосердия играю. Так что прекратите уже меня прогонять или… или кричать. Ее зрачки начинают бегать по не очень большому пространству ванной. Видимо, она уже поняла, что говорила, как и с кем. Моя злость улетучивается за секунду, оставляя на лице только кривую и наглую ухмылку. Назовем ее «победоносной». – Рад, что ты все поняла после своей никчемной речи. Забирай свою тряпку и проваливай из моего дома. Откатившись назад, я указываю рукой на проход. Она смотрит на меня не очень решительно. И я уже думаю, что сейчас начнется парад слез, женских штучек по типу: «Я не хотела», «Простите». Но веснушке удается и тут меня удивить. Она бросает тряпку на мой стул в душевой. Выходит из нее. Затем, пройдя мимо меня, исчезает за дверью комнаты. – Какого хрена это было? – бормочу я и, подъехав к порогу своей комнаты, захлопываю с силой дверь. От этого хлопка у меня что-то словно взрывается в голове и остается там болевой пульсацией. – Черт, – хватаюсь за ободки коляски и закрываюсь в ванной комнате. Не на замок, конечно. Мама позаботилась о том, чтобы у меня не было никакого уединения под благим намерением «безопасности ради». Душ не приносит облегчения. Тело очень слабое, а после тренировок и массажа особенно. Поэтому, позвав Николая, без слов позволяю ему помочь мне лечь на постель и быстро засыпаю. В этот раз без сновидений. Из-за тех кошмаров я стараюсь спать меньше. Но проживать потерю единственного, что было в моей жизни ценного и того, что вдохновляло, двигало вперед, – пытка. Воспоминания о первом заезде. О первой победе и мысли, которая стала стимулом для заезда длиною в годы жизни, отданные этому спорту, кружат в голове постоянно. Они как лишенное смысла доказательство, что именно я потерял в том заезде. Буду ли я способен снова оказаться на трассе? Буду ли готов повторить гонку в Ф-1. Потому что я не хочу быть чемпионом наполовину. Спортсменом, который так и остался в шаге от кубка. Из мыслей и поверхностного сна меня выдергивает шорох в комнате. Шторы задвинуты, и потому в комнате достаточно темно. – Ма? – хриплым ото сна голосом зову ее, приподнимая голову и рассматривая силуэт в углу комнаты. – Можешь называть меня как угодно, – сексуальным и одновременно отвратным голосом шепчет Камилла. – Господи, какого черта ты здесь делаешь? Она резко бьет по стене ладонью, и загораются все лампы разом, отчего в глазах вспыхивает боль. – Твою мать, Камс, – закрываю лицо ладонью. – О, так ты меня все-таки узнал? – Боже, – накинув на голову одеяло, удерживаю его что есть силы, услышав, что она перемещается по комнате. Зная Камиллу, уверен, она тут же сдернет одеяло с моего тела, чего я не хочу. – Ты забыла какие-то вещи и пришла за ними? – Я пришла за тобой, дурачок. – Я не твоя сумочка или туфли. Если это все… – Заткнись и прекрати вести себя как обиженный мальчишка. На это заявление у меня нет никакого заявления, кроме смеха. – Ты смеешься надо мной? Убрав одеяло с лица, я смотрю на то, как она с интересом разглядывает мою новую кровать и комнату. Уверен, мысль, чтобы заняться сексом на этом чудовище железном, у нее даже не появлялась. По взгляду ясно все без слов. – Удивительно, но да. Раньше ты меня рассмешить не могла. – Перестань, – отмахивается она и подходит ближе. Ближе, но недостаточно, чтобы хотя бы прикоснуться ко мне, словно я заразный. – Я узнала, что ты дома и приехала тебя навестить. Она выставляет напоказ свою фигуру, подтянутую грудь и шелковистые волосы. Обдает шлейфом подаренных мной духов, но стоит от меня в километре, давая еще больше пояснений своего нахождения в моей комнате и моем доме. – Учитывая тот факт, что ты пулей улетела из Остина, когда я еще даже не вышел из-под наркоза. Забрала вещи из дома. И вот, я уже неделю как дома. А ты решила меня навестить? Что это за слово такое в твоем лексиконе? – Богдан, я была напугана. Это я стояла среди зрителей и смотрела на твою искореженную машину. Ты не можешь судить меня так строго. Да, я забрала вещи, но находиться здесь без тебя было просто невыносимо. Я была напугана. – Ты это уже говорила. – В общем, я пришла в себя. «Она издевается надо мной?!» – Ты ведь в курсе, что у меня есть телефон? – И? Ты о том, что я не звонила? Но и ты не был особо разговорчив. Хоть бы раз написал. Ноги не ходят, но руки… – я смотрю на нее, фактически дыша огнем. – Прости, я… – Ты месяц загорала на проклятых Мальдивах или Кубе, мне плевать. – Я должна была успокоиться. Боже, я тебя чуть не потеряла. Ее визг отдается разом ото всех стен комнаты и в моей черепной коробке. – Ты никогда не была дурой, не начинай быть ей и сейчас. Внезапно дверь комнаты открывается и входит Зоя Лукьяновна. – Прости, Богдан. Я быстро. Она проносится по комнате и резко дергает шторы, закрывая их, потому что Камилла открыла их назло, пока я прятался под одеялом. – В чем дело? – Парни из охраны уже прогоняют их. – Господи, кого? Экономка смотрит строгим материнским взглядом на Камиллу. Та – на нее. Затем на меня и отвечает: – Журналисты. – Какого… – И тут до меня доходит. Она позволила сделать им фотографии на входе, чтобы общественность не заклевала бедолагу за такой скорый разрыв с колясочником. – Я ведь говорил, что дурой ты никогда не была. Пошла вон. – Милый, – резко срывается она и пытается подойти ближе, но Зоя ее останавливает, схватив за руку. – Ай! – Предупредите охрану, маму и всех, кто здесь работает, чтобы ее сюда не пропускали. Никого, черт подери, чтобы не впускали. Последние слова я уже почти орал, а Зоя Лукьяновна тащила по комнате Камиллу. Не то чтобы я не мог поверить в ее поступок. Просто не ожидал, раз она забрала вещи. Пиар-ход. Боже. Как жалко для нее и как унизительно для меня.