Глава 32

Милана Оказавшись в родительском доме в свой выходной, я устало выдыхаю. Неделя без Богдана и скудное общение между нами отняли много сил. Теперь же он вернулся, а ощущение словно до сих пор на расстоянии, хотя он дома несколько дней. Сердце чувствует, душа рвется на куски, что что-то не так, но он упорно молчит. Пытается улыбаться, вести беседы, но все это не то. Нет легкости. Она пропала, и осталась выжженная трава на месте, где раньше росли цветы. Плевать, что аналогия не самая удачная, но это то, что я в первую очередь представляю. Вчера, когда я уезжала домой после работы, он не пытался – и такое ощущение, что даже не думал – попросить остаться. Было обидно и больно. В итоге я проплакала всю дорогу до квартиры. Решив провести этот день с мамой и папой, я собрала с вечера вещи и ранним утром вызвала такси. Если мама и удивилась моему появлению, то решила промолчать. – Милая? – она вошла в комнату, что раньше была моей, и села на кровать, когда я поджала ноги. – Что случилось? – Сама не знаю, мам. Когда я рассказала им, что у нас с Богданом все серьезно, никто не удивился, а брат и вовсе возжелал скорее познакомиться с зятем. Теперь он звал его только так. – Наверное, в больнице ему сообщили о плохих прогнозах, – предполагает мама. – Я тоже так думаю, – отвечаю ей, чувствуя, как в глазах тут же скапливаются слезы. – Но почему он не говорит мне об этом? – Я же говорила тебе. – Знаю, что он мужчина и ему важно быть в моих глазах сильным, но речь о другом. Я с ним, понимаешь? Мне важно держать его за руку, чтобы там ни сказали врачи. – Ох, солнышко, – мама садится глубже на постель и облокачивается на стену. – Погоди, – выставляю руку и, взяв подушку, располагаю ее за маминой спиной. – Холодная стена. – Спасибо. Сама я, сев в удобную позу лотоса, разворачиваюсь к ней лицом. Мы с мамой уже давно вот так не оставались наедине. Не говорили по душам. Обычно рядом либо Егор, либо папа, и для нас никогда не оставалось времени или места. Я чаще всего свободное время провожу с Богданом. Но не сегодня. Папа с утра уехал работать, брат тоже. Поэтому я наслаждаюсь одним лишь ее присутствием рядом. – Знаешь, сколько раз твой отец просил меня бросить его? – Он просил? – удивляюсь я, потому что ни разу подобного не слышала. – Умолял. Говорил, что я свое здоровье и нервы на инвалида трачу. Мама вздыхает и начинает перебирать пальцами с улыбкой на губах. – Я так на него злилась. Говорила, что раз он обо мне такого мнения, что нужен только здоровый, то уйду и больше не вернусь. Даже когда встанет на ноги и будет умолять – не вернусь. – Надо же, я ничего такого не подозревала. – Вы были в школе или еще где-то, когда он сходил с ума и злился. А знаешь, что заставляло его прятать упрямство? – То, что ты в итоге оставалась, а не уходила? – А я уходила, – смеется она. – Хм? – На улицу. И гуляла пару часов. Ты бы видела его лицо, когда я возвращалась. Мама прижимает ладонь к губам, заливаясь смехом, и я, не сдержавшись, тоже хохочу, представив отца в панике. – Должно быть, он был в ужасе. – Еще в каком. Он смотрел на меня во все глаза и повторял одно и то же: «Видит бог, если ты уйдешь, я побегу за тобой, даже не ходячим». Когда очередной смешок срывается с моих губ, я снова чувствую в глазах слезы, и мама, накрыв мои ладони своими, подсаживается поближе. – Богдан очень сильный и гордый мужчина. И дело здесь не в прожитых вместе годах, когда делишь пополам все-все. Просто каждый переживает свою боль по-своему. Ему нужно время, чтобы научиться доверять женщине. – Но это нас отдаляет, мам. С этим я смириться не могу. – А ты держи его за руку. Даже если будет просить отпустить. Даже если будет кричать – держи. Ощутив, что меня начинает мутить, я встаю с кровати и делаю дыхательную гимнастику. – В чем дело? – Я на этих нервах порой ощущаю тошноту. – А ты завтракала сегодня? Приехала же в семь утра. – Выпила чашку кофе по дороге, – виновато признаюсь. – Господи, ну что за девчонка, – возмущается мама и, взяв меня за руку, тянет на кухню. После обеда, справившись с делами, которыми мама попросила помочь, я все же собираюсь и еду к себе на квартиру. В пути решаю последовать маминому совету и звоню Фетисову. – Что делаешь? – Пообедал недавно. Сейчас гулять собираюсь, – словно фыркает он. – Я так понимаю, эта идея принадлежит не тебе? – на губах расплывается улыбка. – Ага. А ты чем занята? Еще у родителей? – Нет, уже еду обратно. Нужно в гардеробе навести порядок. Скоро станет тепло. – С такой погодой? Я бы на это не рассчитывал. – Ну, я же не говорю, что завтра будет плюс тридцать. – Ага, – все, что отвечает он, и наступает пауза. Размышляя над мамиными словами, я подбираю слова. Хочу не просто держать его за руку молча. Я хочу сказать ему об этом открыто и ясно. – Богдан? – М? – тут же отзывается он, словно ждал, когда я заговорю с ним первой. – Я хотела сказать, что несмотря ни на что планирую быть с тобой рядом. – Милана… – Нет, послушай. Я понимаю, что ты сейчас делаешь. Как оказалось, гордые и сильные мужчины так поступают постоянно. – Не сравнивай ситуацию с тем, что было у твоего отца. – Не хочу, но буду. Потому что я буду держать тебя за руку так крепко, что она в итоге онемеет. Богдан начинает смеяться, и мне становится легче, слыша его смех впервые за несколько дней. – Завтра останусь у тебя, – делаю еще одно заявление, и он смеется даже громче, чем до этого. И пока он хохочет, я выхожу на остановке и двигаюсь по направлению к супермаркету. – Как скажешь. Но по поводу руки. – А что насчет нее? – Что если, когда она начнет неметь, ты просто возьмешь меня за другую? – Я подумаю, – обещаю ему. – Мне нужно забежать в магазин. Созвонимся вечером? – Буду ждать, рыжая, – слышу его ответ и улыбаюсь от тона, подобранных слов. Наверное, стоило сделать это раньше. Сказать ему, что мне все равно на диагнозы. Признаться в любви, что я планирую сделать завтра вечером. Он должен знать, что я хочу с ним быть и в горе, и в радости. Следующим утром я снова ощущаю тошноту. Но на этот раз, едва я сползаю с кровати, меня рвет. Я даже не успела добежать до ванной. Вымыв пол, я не беру в толк основную причину. Меня беспокоит сам факт такого состояния. И лишь в дороге на работу меня осеняет, как будто кто-то ударил по голове посохом «осознания». – Боже мой, – вскрикиваю я и прошу Макса, который возит меня каждое утро на работу, остановиться у аптеки. Конечно, я могу ошибаться. Но если беременность есть, то… она может стать стимулом для Богдана, не так ли? В сердце загорается крохотный огонек надежды. И, купив пару разных тестов, я возвращаюсь в машину. – С вами все в порядке? – обеспокоенно спрашивает Максим. – Да. Просто болит голова, а я забыла таблетки дома. – Понял, – кивает он, трогаясь с места. Из-за утренней пробки, в которую мы попали, возможно, из-за меня, мы приезжаем в особняк лишь к восьми. Зоя Лукьяновна просит тут же прибраться в гостиной, так как вчера вечером там были посиделки у Богдана и его родителей, что показалось странным: ведь он предпочитает сидеть в своей гостиной. Но я не спорю и, переодевшись, иду наводить порядок, но перед этим заглядываю к нему самому. И что удивляет меня еще больше? Он спит. Тихо закрыв за собой дверь, я принимаюсь за уборку. Затем иду завтракать, раздумывая над тем, что тоже изменилось. – Кай, а Коля давно появлялся здесь? – Как Богдан из больницы вернулся, я видел его один раз. Тоже стало интересно, почему его не видно. – Странно как-то. Реабилитация – это же важно на постоянной основе. Съев порцию каши и отказавшись от кофе, я беру с собой все необходимое и иду убирать второй этаж, но в итоге не выдерживаю и спускаюсь в комнату прислуги. Беру тесты и закрываюсь в уборной. Воспоминания, словно беспокойное море, накрывают волнами с головой. Страх и боль смешиваются с морской водой и пронзают ледяными каплями, заставляя бояться и дрожать. Я думаю о пустом результате, о положительном. Оба страшат, на самом деле. Если я беременна, то страха станет только больше. Мысль о том, чтобы снова потерять ребенка, наводит на меня ужас. Но в прошлый мой опыт я была предана человеком, которого любила. В этот раз меня любят так же сильно в ответ. В этом я уверена, даже если мы не сказали о наших чувствах вслух ни разу. Вымыв руки, я смотрю на себя в зеркало. Веснушек у меня не так много, и они малозаметны, но почему-то сейчас кажется, будто они сияют на моей коже. А волосы яркими рыжими завитками обрамляют лицо, когда я стягиваю резинку, чтобы заплести их в пучок на затылке. Взгляд против воли опускается на две тестовые полоски раньше времени, и на каждом рядом с яркой первой линией виднеется вторая. Пока еще бледная, но совершенно точно определяющая мою беременность. Подняв на свое отражение размытый слезами взгляд, я уже смотрю на себя иначе. Иначе улыбаюсь, даже плачу иначе. – Боже мой, – шепчу я, прикладывая к губам кончики пальцев. Затем хватаю тесты, сую их в передний карман своей формы и, поправив ее, выхожу из уборной, направляясь прямо в комнату к Богдану. Сердце почти выпрыгивает из груди, когда я обхватываю дверную ручку пальцами и толкаю дверь вперед. Но стоит сделать шаг внутрь, я застываю на месте. В спальне Богдана мрачно и угнетающе страшно. На меня смотрят его родители и лечащий врач, судя по белому халату на мужчине. Сам же Фетисов сидит в инвалидной коляске словно сгорбившись, и сердце пропускает удар, когда он поднимает голову и смотрит на меня. Богдан Едва я успел открыть глаза, как в мою комнату вошла мама. Похоже, это становится ее новой любимой привычкой, от которой я не в восторге. – Ты спал? – она смотрит на меня удивленно, но вместо того, чтобы дать возможность выспаться, проходит к окну и открывает шторы. – Мам, у меня нет реабилитации, разумеется, я спал, – стону я, зарываясь лицом в сгибе локтя. – Зачем ты пришла так рано? – Потому что скоро приедет врач. – А он не может приехать после обеда? – ворчу я, не пошевелившись. – Или в обед, или… – Богдан, будь серьезней, – мамин обеспокоенный голос заставляет убрать руку с лица и посмотреть на нее. – Прости, – отвечаю шепотом, ненавидя все происходящее. – Зачем он приедет? – Есть новые данные по твоему состоянию, и сегодня я жду ответ от клиники в Германии. И вот я снова закрываю лицо. Даже говорить об этом странно. Вчера, прежде чем уснуть, я задумался над тем, что каждую секунду меня пожирает проклятый рак и я лишь чудом узнал, что он у меня есть. Но ведь мог не узнать и позволить ему убить меня без боя. – Дай мне двадцать минут, – прошу маму и, услышав, как закрылась дверь, тут же начинаю шевелиться. Боль иногда появляется в самый неудобный момент. Зачастую она не очень сильна. Хотя пару раз за эти дни она заставляла меня затаить дыхание. В эти моменты рядом не было рыжей, чему я рад. Так как она бы сразу все поняла. При мысли о Милане становится еще дерьмовее на душе. Уверен, она приходила ко мне, как только приехала на работу, теперь я сожалею о своем длительном сне. Стоило бы ее увидеть до приезда врача, который вряд ли «угостит» хорошими новостями. Типа: «Богдан, мы ошиблись, никакого рака в твоем организме нет. Ты проживешь еще лет двести, не меньше». Усмехнувшись своим мыслям, я одеваюсь, пересаживаюсь в коляску и еду в ванную, чтобы умыться. Как только я возвращаюсь в комнату, из гостиной уже доносятся голоса. Один принадлежит маме, другой – тому врачу из онкоцентра. Они входят после стука и останавливаются в разных углах комнаты. Врач начинает как всегда с лекции, которую я прослушиваю, занятый своими размышлениями о, как бы ни было парадоксально, жизни. – Вчера у нас была долгая беседа с ведущими специалистами. Метастазы есть, но они не самая большая проблема. Сама опухоль достаточно большая. Если вы останетесь в нашей клинике для лечения, то для начала будет проведен курс химиотерапии, скорее всего лучевой, для ее уменьшения. Так как в данной ситуации операция будет невозможна. – А после? – А после – снова курс химиотерапии. Процесс неприятный, долгий и затратный для здоровья. В случае успеха начнется реабилитация. – То есть все заново? – Да. Опухоль давила на позвонки, из-за чего реабилитация была не просто безуспешной, а наоборот… – И каковы шансы? – Богдан, – шокированно произносит мое имя мама. Да, мы не говорили о шансах. Насколько я знаю, сами врачи неохотно их озвучивают. Но я хочу знать. – Что, мам? – Ты не можешь… – Почему нет? Я в своем уме, чтобы узнать, каковы шансы того, что все это, – указываю на доктора, – мне поможет. – Богдан Андреевич, о шансах говорить нет смысла. Мы не знаем, как поведет себя опухоль при воздействии химиотерапии, удастся ли от нее избавиться сразу и так далее. Я понимаю ваше замешательство и страх, но цифры сейчас будут ложными. – Тогда солгите, – хмыкнув, я хватаюсь за подлокотники и впиваюсь в них пальцами. – Ну же, – прошу я. Мама всхлипывает, но смотреть на нее сейчас так же страшно, как услышать ответ врача. – Пятьдесят, – озвучивает врач цифру, и от неожиданности, это меньше, чем я планировал услышать, у меня в груди становится тесно. Сердце словно попадает в ловушку и отчаянно толкается, чтобы вырваться из этого затянувшегося кошмара. Но он везде. Он внутри меня, и выхода из него нет. – Пятьдесят процентов? – Эта цифра ничего не значит. Я делаю предположения из практики, но науке всегда известны случаи, которые потрясают. В ушах становится тихо. Лишь отдаленно я слышу звук маминых причитаний вперемешку со слезами. Опускаю голову и пытаюсь взять себя в руки. Мне нужен контроль, но он, как назло, ускользает от меня, и, разогревшись, кровь бежит по венам, словно разнося агонию ярости. Дверь в спальню внезапно открывается, и мне не нужно раздумывать над тем, кто пришел. Я поднимаю голову и смотрю на улыбчивое лицо Миланы. Светлое, красивое, молодое лицо девушки, глаза которой горят жизнью. Чей огонь я могу потушить одним признанием и чего я никогда не сделаю. Она оценивает обстановку и, словно понимая тяжесть происходящего, намеревается задать тот самый вопрос. – Что? – голос звучит грубо, а я чувствую себя скотиной. Огонек в глазах медленно гаснет, и вот ее взгляд уже наполнен тревогой, страхом. Вынести еще и ее боль я попросту не в силах. – Что происходит? – Милана задает этот вопрос дрожащим голосом. Мама тут же отворачивается, сдерживая эмоции, врач поджимает губы и опускает голову, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Только я смотрю ей прямо в глаза. И если обычно это мое любимое занятие – разглядывать ее красивые и выразительные черты лица, то сейчас все иначе. Сейчас я ненавижу этот момент, когда я отвечаю ей и грубость в моем голосе делает ей больно. – А тебя это правда волнует? В ее глазах так много вопросов, но она явно даже не знает, какой будет правильней задать первым. – Богдан, что… – рыжая делает полшага вперед, но я пригвождаю ее взглядом, и она замирает на месте. – Можешь оставить свои надежды и проваливать. Ясно. Мама вздрагивает с ней в унисон от моего голоса. Милана ищет поддержки, глядя на нее, но не находит и в итоге сокрушенно отступает. – Я вернусь, когда ты успокоишься и будешь готов поговорить. Медля и явно надеясь, что я ее остановлю, она разворачивается и замирает на пороге от моих последних слов, которые, как оказалось, я сказал ей последними: – Отлично, значит, мы больше никогда не увидимся. Хорошо, что она не обернулась и не посмотрела на меня напоследок, потому что… я бы не вынес этого. Дверь захлопывается, и мама оборачивается. – Это было слишком жестоко. – Зато ей не придется думать: жив я или нет. Она просто будет помнить, какой я козел. С этого момента ни слова о Милане. Узнай, когда ближайший билет на самолет, и, пожалуйста, разберись с зарплатой и закрой дом. Я сюда не скоро… вернусь. На этом я хватаюсь за ободки на колесах и качусь к шкафу, делая вид, что начинаю собирать вещи. И уже через пару минут остаюсь один. Сбор вещей весьма недолгий. Да и тащить с собой много не имеет смысла, учитывая, что все время я проваляюсь на кровати, корчась от боли. Бросив в чемодан последнюю мелочь, я обращаю внимание на подарок Миланы. «…все самое важное скрыто внутри», – вспоминаю я ее слова и тянусь к рамке. Снимаю и кладу на колени. Затем переворачиваю и снимаю заднюю твердую подложку, где моим глазам открывается надпись в углу ее красивым учительским почерком: «Должно быть, сейчас тебе очень сложно, раз ты нашел эту надпись в данный момент. Поэтому хочу сказать, что очень люблю тебя, Богдан. А это значит, что моя вера с тобой каждую минуту – и это уже половина победы. Я с тобой, даже если не рядом! А ты, пожалуйста, возвращайся ко мне любым. Твоя рыжая!» И, дочитав последние слова, словно ставя точку в нашей истории, рядом падает одна скупая слеза. – Прости меня, рыжая, но я даже не знаю вернусь ли вообще.