Глава 34

Время словно дикий жеребец галопом поскакало вперед. Я лишь успевала отмечать, как месяц сменялся очередным месяцем, как мой живот потихоньку рос, а малыш в положенный срок начал шевелиться. Родители окружали заботой. Брат оберегал, вознамерившись стать моим защитником. В школе отнеслись с пониманием к моей беременности и скорому декрету, что меня не удивило: ведь Алевтина Викторовна не исчезла из моей жизни, как и Андрей Николаевич, который иногда интересовался, как мои дела и желал здоровья. Она звонила и писала довольно часто. Присылала деньги, от которых я отказываться не стала, и подсказала клинику, которую уже частично оплатила. Я понимала ее: это не было попыткой купить мое расположение. Думаю, это было возможностью таким образом показать свою заботу и попросить прощения за молчание. За свое молчание и за молчание сына. Богдан не писал, не передавал «приветы», и его телефон все еще был выключен. Я знала об этом, потому что наш чат пополнялся моими сообщениями. Глупо было продолжать, но я… продолжала. «Рассказала» о ребенке, своих страхах. Кричала в голосовых, отправляла неприличные и агрессивные стикеры, когда мое настроение скакало вместе с гормонами. Иногда плакала, а после молчала… все чаще и чаще. На мои вопросы о Богдане, которые я, впрочем, перестала задавать так часто, от Алевтины Викторовны мне доставалось короткое: «Все хорошо». Периодически я отслеживала новости. То ли боясь их, то ли надеясь услышать хоть что-то. Команда России снова участвовала в Формуле-1. Я даже нашла контакты одного из мужчин, с которым видела общие фото с Богданом в интернете. То ли механик, то ли… не имею понятия. Но звонить и писать не стала. У меня сложилось впечатление, что никто не знает о Богдане ничего, кроме его родных. Ни Кай, ни Зоя Лукьяновна, которая все еще следила за домом Фетисова. Оля, как тайный разведчик в доме родителей, тоже не радовала новостями. Она сказала, что там так тихо, что она начинала бояться этой тишины. Никто и ничего не слышал о нем. Ни я. Ни кто-то другой. Поначалу я все думала: сказала ли Алевтина Викторовна Богдану о моей беременности или нет? Была в некоторой степени уверена, что эта новость заставит его пересмотреть решение. Но в итоге мне стало грустно, что я надеялась на это за счет малышки. И я перестала ждать. Постепенно я перестала злиться, плакать и жалеть себя. Он принял решение за нас двоих, с которым я не была согласна, но я наконец приняла это решение и перестала спорить. Приняла и отпустила. По крайней мере, мне так казалось. Лето закончилось, и мой срок подходил к дате родов. Двадцать первое сентября с отклонением в один день. Мама подготовила мою старую комнату для нас с малышкой. Мама Богдана настаивала на новой квартире, которую они с мужем решили подарить на рождение внучки, даже если я отказывалась, и куда предлагали переехать, когда дочка подрастет. Суеты было очень много. Но суетились все вокруг. Все. Кроме меня. Последние недели мне снова стало грустно. Перед встречей с моей прекрасной девочкой я думала о ее папе, который отказался стать свидетелем рождения маленького чуда. Уединившись в квартире, я собрала последние вещи, чтобы переехать к маме. От студии мне придется отказаться так или иначе. Платить за нее, живя у мамы, даже если не брать в расчет подаренную жилплощадь, очень глупо. Но эта квартира стала моим крошечным миром, где все однажды началось. Уставившись в одну точку, поглаживая рукой живот, успокаивая разгулявшуюся дочку, я обвинительно шепчу: «Дурак твой папка» – и в очередной раз смиряюсь с тем, что не изменить. Двадцать второго сентября, после семи часов настоящей агонии, в три часа ночи я стала мамой Шиловой Екатерины Богдановны. Именно в ту секунду мой мир навсегда изменился: он стал ярче, громче с первым криком моей дочери. А я внезапно стала сильнее - словно покрылась толстой материнской броней, чтобы отныне защищать своего ребенка от любой беды. Теперь у меня была своя, маленькая семья. Нас двое. Две ярких, рыжеволосых девчонки – Милана и Екатерина. Оставшись в палате, я подошла к тумбе с телефоном. Разблокировала его и открыла наш с Богданом чат. Пальцы стали порхать по экранной клавиатуре. «У тебя дочь. Катя. Я больше не жду ответа. Я просто хочу, чтобы ты знал». Оставив смартфон на зарядке, я поставила кроватку дочери ближе к своей кровати и легла набок, чтобы смотреть на мою девочку. Я и она. Мне этого было достаточно. Богдан Я не знал, что время может быть таким безжалостным. Время, когда твое тело пропитывают химиотерапией, а боль становится настолько невыносимой, что ты теряешь связь с реальностью, и она вовсе кажется убийственной. Я никогда не думал, что буду таким слабым. Тело, изможденное всем этим лечебным дерьмом, словно умирало. Хотя… мы ведь говорим о раке, не так ли? Оно действительно умирает, это я сопротивляюсь. Но я правда делаю это. Как могу. Превозмогая боль и протест собственного организма, я пытаюсь выжить. И надеюсь, что у меня это получается. Поначалу мне казалось, что все становится лишь хуже. Боль была такой невыносимой, что хотелось все закончить. Но когда трехнедельный курс закончился и врачи приказали ждать, я так и сделал. И через две недели почувствовал настоящее облегчение. Боль отступила, потому что опухоль поддалась и уменьшилась. Постоянный контроль длился еще месяц, прежде чем на начало мая была назначена операция. Мама постоянно летала из Германии в Россию и по моей просьбе не говорила о Милане. Ни разу. Ни разу после единственной попытки - когда она прилетела ко мне, уладив все дела с домом и работниками. – Ты все еще не хочешь ничего знать о ней? – спросила она с надеждой в голосе. И я ответил: «Нет». Проходя через ту ужасную боль, я даже рад был, что расстался с рыжей до того, как втянул ее. Рад, что она не знала обо всем этом и вероятно никогда не узнает. В хорошие и тихие от боли и ломки тела дни я думал только о Милане. Все думал: злится ли она еще из-за меня или уже перестала. Чем занимается и как ей работа в школе. Каждый день я был готов сдаться и вернуть свой телефон, чтобы рассказать обо всем. А потом возвращалась боль - и я уже не думал ни о чем другом, кроме как о жизни без боли и страха. Проведенная в срок операция завершилась успехом. Из-за удачной терапии все прошло хорошо. И к началу лета снова началась химиотерапия. Только на этот раз лучевая. И длилась она почти до середины июля. В этот раз все было гораздо лучше. Затем время на заживление тканей, куча анализов и контроль, МРТ и множество всего, прежде чем приступить к реабилитации в сентябре. Почему? Потому что все получилось. Временно. Но врачи сказали: вероятность пятилетней выживаемости высока из-за моего молодого возраста. Хотя сейчас никто не мог ничего утверждать наверняка. Рак может вернуться в любую минуту. А пока что у меня была жизнь. К реабилитации я был готов – опыт все-таки имелся. Но не был готов к тому, что мое тело будет настолько слабым. То, что я раньше делал с легкостью, сейчас стало невыносимо тяжелым. – Почему так сложно? – обливаясь потом, спросил врача, который приходил на мои занятия каждый раз и отмечал что-то в папке. – Реабилитация займет не менее полутора, а то и больше лет. Будьте готовы и к тому, что ходить вы, возможно, не сможете, даже если не вернется рак. Операция была рискованной, но главной задачей было удаление опухоли и сохранение вашей жизни. Остальное будет зависеть от вас в том числе. Вот и все, что я получил. Будет ли мне в итоге достаточно того, что я буду жив? Это предстояло узнать в будущем. Маме передавать слова врача я не стал и его попросил о том же. Когда она вернулась в конце сентября, мне показалось, что она наконец стала выглядеть лучше. Отец тоже улыбался. Но я же чувствовал себя изможденным настолько, что притворяться не мог. – Сынок, так тяжело? – склонилась мама надо мной, когда меня привезли в палату и помогли с душем. Я снова не мог даже сидеть и не хотел расстраивать их с отцом. Я в принципе устал расстраивать других. – Мам, вы не могли бы временно не приезжать, а? Давай… не знаю, может, к Новому году вернетесь? – голос дрожал, и мне нужно было огромное пространство. – Богдан… – Пожалуйста, мам, – проговорил я, затем повернул голову к креслу, где сидел отец. – Пап, ты хотя бы услышь? Его плечи опустились, прежде чем он заговорил. – А если сдашься? – Если сдамся, значит, так тому и быть. – А не боишься упустить нечто важное? – с какой-то особой страстью в голосе спросила мама. – Аля, – предостерег отец. – А что? Ему можно, а другим нельзя? Рак, если не ушел насовсем, то отступил. Да, сейчас сложно, но может… – Алевтина, – повторил он, и я непонимающе остановил свой взгляд на матери. – Я обещала. – В чем дело? Что ты обещала и кому? Мама посмотрела на меня словно с вызовом, от которого скрутило живот. Я не мог даже подозревать, что она скажет в следующую секунду, поэтому тревога отозвалась ударом пульса в висках. – Двадцать второго сентября ты стал отцом. Милана родила дочь. И это все, что я отныне слышал и осознавал следующие два года.