Глава 35

2 года спустя Милана – Маниська, маниська! – раздался визг моей дочери, и я тут же обернулась. Она стояла на ковре и прижимала к груди игрушку. Гоночную машинку. Наверное, сотую из тех, что ей уже подарили. Я думала, что дети в два года собирают пирамидки и разбирают кукол на запчасти. И я не подозревала, что моя дочь будет коллекционировать автомобили. Сегодня ее день рождения, и все причастные к этой маленькой рыжеволосой красавице сговорились. Против меня. – Спасибо, братик, – улыбнулась я Егору, который подарил Кате… – Это что, болид? – Ага. Крутая вещь, – улыбнулся он, словно это ему вручили в подарок Барби. – Что ж… – Это ее день рождения. В твоем доме нет кукол, колясок и прочей розовой ерунды. – Благодаря кому-у-у? – протянула я с упреком. – Ее отцу, – хмыкнул предатель и подошел меня обнять. – С днем рождения вас обеих. – Спасибо. Я прижала его к себе и насладилась этим объятием всего секунду, потому что Катя тут же забрала своего любимого, без преувеличения, дядю и потянула на ковер, на котором было изображение дороги и города. – Не злись на него, – улыбнулась мама, снова позвав меня на кухню, чтобы мы украсили именинным торт. Она вызвалась сама его испечь. Моей задачей был выбор свечей. – Не злюсь. Я скорее… не знаю, – пожала я плечами, взяла цифру «2» и вставила ее в середину бисквита. – Благодарна вам всем. – И за что же ты нас благодаришь? – За то, что вы рядом. – Если ты снова о работе, то я не против смотреть за Катюшей. – Но я все равно испытываю вину, мам. Я уже две недели как вышла на работу. И, живя в квартире, которую нам с дочкой подарили Алевтина Викторовна и Андрей Николаевич, отвожу Катю к маме – или она приезжает к нам с вечера. Но я до сих пор не уверена в том, что поступаю правильно. Дело в том, что я испытываю некоторый дискомфорт от того, что живу на содержании семьи Фетисовых. И хотя, по их словам, «это копейки» и что мы с Катюшей их семья, легче не становится. Я приняла решение выйти на работу в школу и в итоге испытываю боль, оставляя дочь без своего внимания. Да еще работа с детьми заставляет чуть ли не плакать. Выходит так, что я оставляю своего ребенка, чтобы проводить время с другими детьми. Глупость ужасная для кого-то, но не для меня. А ведь прошло всего две недели. В следующем году я отдам Катю в садик, как делают многие родители, и тогда, возможно, мои нервы ослабнут, а чувство вины уменьшится, но сейчас… это причиняет боль. – Послушай, Милана, – она обошла кухонный остров и взяла меня за руки. Мамино тепло проникло в мои ладони и достигло сердца, словно распространилось по венам. И вот она улыбается так, что я почти забываю, о чем речь. – Не стыдно обеспечивать своего ребенка. Но принимать помощь, да еще такую бескорыстную, как у Алевтины, тоже не должно вызывать стыд. Я знаю, что ты не хочешь воспринимать эти деньги как алименты от Богдана, – я напряглась от ее слов, как и много раз до этого, стоило маме об этом заговорить. – Но ведь ты не можешь отрицать того, что это, возможно, его просьба. – Мам, – я вздохнула и отошла в сторону, схватившись за спасательные колпачки, которые мы скоро наденем, когда будем выносить торт. – Мы это обсуждали. – Знаю. Ты говорила с его мамой? – Я говорю с ней каждый день. – А о нем? Я развернулась и посмотрела на нее с улыбкой. – Пора поздравить твою внучку с двухлетием. Взяв торт, я дождалась, когда мама зажжет свечи, и сделала первый шаг в гостиную, где находились все мои друзья, родные и любимые люди. И даже если я делаю вид, что не испытываю тоски из-за отсутствия отца моей дочери в такой важный день, внутри я подавляю множество чувств. Там много злости, которая рождается из боли. Много сожалений, что остаются после злости, и море любви к моей малышке. Я сделала второй шаг и посмотрела на то, как она с радостью хлопает в крошечные ладоши и надевает колпачок. Когда я сделала третий шаг, она закричала «Тотик!» и громко засмеялась. А после понеслась ко мне и закричала «Мамотька!» Сегодня здесь нет бабушки и дедушки со стороны Богдана. И когда они сказали, что пропустят торжество, я не смогла спросить их почему. Потому что я больше не задавала вопросов, чтобы услышать «Все хорошо». Ведь если бы все было плохо, то я бы узнала об этом. И наверное, слово «хорошо» в наших с ним жизнях порознь – это действительно отличный результат. Он не обещал мне «долго и счастливо», я не клялась, что буду ждать вечно. Потому что с рождением дочери и его равнодушием я сменила все приоритеты. И он больше не один из них. Я бы смогла отдать свою любовь и Кате, и Богдану поровну. А в итоге вручила свое сердце дочери. По крайней мере за это меня совесть не будет мучить никогда. Катя врезалась в мои колени, ее кудри весело подпрыгнули на макушке, а я запела вместе со всеми: «С днем рождения, Катя! С днем рождения, тебя!» – и поставила торт на детский столик, который окружили другие дети. – Иветьки! – зашипела она, делая вид, что огонь жжется. – Ты должна их задуть, но перед этим загадать желание. Она набрала воздух, надула щечки, нахмурилась и покраснела. – Маниська! – хлопнула она в ладоши и попыталась задуть свечи, пуская слюни во все стороны. Другие дети начали помогать ей, и я боялась представить, сколько слюны останется на креме сверху. Но, глядя на это веселье и детские лица, я понимала, что мне все равно. Закончив с поеданием торта, я сверилась со временем, и мы собрали всех, чтобы пойти в детское кафе с игровым залом. Это была идея Алевтины Викторовны, и я решила, что не стану препятствовать веселью. Потом почитала отзывы об этом месте, и мне понравилось то, что я увидела. Приехав в кафе, мы сделали заказ на всю компанию, когда появились Алевтина Викторовна и Андрей Николаевич. Дочь тут же сорвалась с места и побежала им навстречу. Должна признать, моя девочка действительно очень шумная. Пока остальные дети уже отправились веселиться, она вне себя от счастья показывала им новую любимую «маниську» от Егора, что-то там болтала, а после унеслась играть. – Поздравляем тебя тоже с рождением дочери, – сказала Алевтина Викторовна и обняла меня. – Большое спасибо. Рада, что вы приехали. Андрей Николаевич вручил мне цветы и тоже обнял, затем снял пиджак и сел за стол. – Как первое задувание свечей? – Это было то еще зрелище, – засмеялась моя мама и неловко посмотрела на Фетисовых. Я не припомню, чтобы она так себя вела, но решила не заострять внимания. – Там еще пара подарков. Не стала сюда заносить. Кое-что из… за границы, – с запинкой закончила Алевтина Викторовна, и я опустила это тоже. Сегодня не тот день, когда я хочу устраивать допросы. – И снова спасибо. – Кстати, что там с работой? Не передумала? Счет для Катеньки и для тебя все равно пополняется. Вздохнув, я отрицательно покачала головой, и она понимающе улыбнулась. – Просто, чтобы ты знала: деньги все равно будут туда поступать. – Буду иметь в виду. А давайте пока что сделаем фото, прежде чем отправимся туда, – указала я на широкий арочный проход в детскую комнату. Все сели поближе, в одну «кучку», а я отошла подальше. – Егор, потом щелкнешь меня со всеми, так что не разбегайтесь. – Ага. – На счет «три». Раз, два… – и тут внезапно все улыбки на лицах резко пропали. – Вы чего? Сговорились, что ли? Улыбайтесь давайте, – подначила я, не поддаваясь на их слаженный розыгрыш. Но на меня уже больше никто не смотрел, а я почувствовала, как мое дыхание отчего-то замедлилось и мир стал похож на длинный туннель. Я развернулась – и давление в груди опустошило душу. Потому что в кафе через французские двери вошел Богдан, опираясь на трость. Туннель становился все длинней, когда он замер в его самом начале. И этот длинный коридор – это все, что нас в итоге разделяло. Не три года разлуки, а всего три метра между нами. Богдан Опираясь на трость, я собирал свои вещи, хотя с радостью бросил бы все в этой квартире и сразу сел в самолет, чтобы наконец вернуться. В памяти все еще звенел голос врача, который с каждой неделей на протяжении двух лет все чаще говорил: «Фантастика». Если бы в медицине проводились Олимпийские игры, вручались кубки, медали или существовала своя Формула-1, то я бы точно стал чемпионом. После операции и начала реабилитации отсутствие результата стало определяющим для слов врача, которые я услышал: «Как я и говорил – главное, что вы живы. Рак отступил, и это уже победа». Он не верил. Я не верил. Но мысль о маленькой девочке, которая родилась без меня, о ее маме, верившей, что я ее бросил… даже если так оно и было. Это все, что двигало меня вперед. Даже если эти шаги были невероятно мизерными, я продолжал идти. Хотя тут больше подошло бы слово «ползти». Не передать словами, как много боли я испытал за это время. Как часто падал, срываясь, когда ноги подкашивались. Чувство слабости и беспомощности стали настоящей фобией. И от мысли, что мне вдруг придется пройти через это снова, меня бросало в холодный пот. Но остановиться я уже был не в силах. И вот этот момент наступил. Я улетаю в Россию. Даже если борьба все еще продолжается, я достаточно окреп, чтобы вернуться. У меня нет ни иллюзий, ни надежд. Я не уверен в том, что останусь жив и какой будет эта жизнь. И как бы мне ни хотелось, я не надеюсь на прощение или понимание. Я просто хочу вернуться и увидеть моих рыжих девочек. Увидеть, как растет моя дочь, и быть с ними рядом. – Богдан, не торопись, – почти кричит мама, когда я спотыкаюсь, перемещаясь от чемодана к шкафу. – Мам, я в порядке. – Знаю. Просто не упади, ради бога. До самолета уйма времени. Когда я снова подхожу к шкафу, на полке лежит лишь та самая фотография с пожеланием от Миланы, написанным почти три года назад. Она изрядно помялась, но все еще цела. Читая сейчас ее послание, мне хочется верить, что она хотя бы выслушает меня. Ведь я не знаю, как сильно ее изменило материнство. Но уверен, что просто не будет. Я аккуратно кладу фотографию поверх вещей и закрываю чемодан. Затем оборачиваюсь и смотрю на подарочную коробку. Когда я спросил у мамы, что мне стоит подарить дочери, она без раздумий сказала: – Машинку. Сначала я подумал, что она пошутила, но, когда понял, что она говорит серьезно, расхохотался от души. Как же так произошло, что моя девочка предпочитает машинки, а не кукол, мне предстояло узнать. Ведь вторым подарком, уже для ее мамы, станет объяснение и длинный рассказ о причинах моего поступка. Это мне посоветовала мудрая Алевтина Викторовна. Закончив сборы, мы с родителями отправляемся в аэропорт и через два часа вылетаем из Германии. Спокойствие улетучивается в ту же секунду, как объявляют посадку. Я потею и чувствую, как волнами подкатывает тошнота. – Ты в порядке? – беспокоится мама. Я лишь киваю. – Сын, успокойся. – Я спокоен. Спокоен, – добавляю тише. В машине давление в голове усиливается, и нам приходится остановиться, потому что мне становится действительно плохо. – Что с тобой? Может, позвонить врачу? – Просто дай ему пару минут. Родители садятся обратно в машину, а я еще десять минут, облокотившись на глянцевый кузов, собираю самообладание в кулак. Если честно, я не ожидал, что мне будет настолько тяжело вернуться. Ведь когда я уходил, мне было так же дерьмово. Но сейчас – в сто раз хуже. Сев обратно в машину, я прошу водителя продолжить путь и приоткрываю окно. – Богдан, может, тебе все-таки показать фотографию Катюши? – спрашивает мама. Но я качаю головой. – Я узнаю свою дочь. А фотографии с первой минуты ее рождения мне покажет Милана. У меня есть лишь одно фото со спины, где рыжая держит дочь. Все, что там видно, – тонкие оранжевые завитки на макушке крохотной головы. Я мог бы согласиться и увидеть Катю, но мне казалось, что я поступлю как вор по отношению к ним обеим. Поэтому все это время отказывался. Остаток пути стал настоящим испытанием. Когда мы встали в пробке, я и вовсе был готов выйти из себя, но сидел невозмутимо с закрытыми глазами, пока отец с матерью тихо говорили о своих делах и работе. Сейчас меня не волновало чувство возвращения на родину. Я ничего не испытывал по этому поводу. Я хотел лишь приехать в кафе и увидеть двух самых важных людей в своей жизни. И когда эта секунда наступила, я немедля взял трость и пошел вперед. Мама с отцом вошли первыми. Во-первых, я двигался медленно, и лучшего результата мне не достичь. Во-вторых, я хотел зайти после них. Двери в кафе были открыты, а кафельный пол в фойе – слишком скользким, так что я боялся упасть. Поэтому замедлился еще сильнее. Но когда вошел внутрь – замер. Милана стояла спиной ко мне у большого стола и, скорее всего, пыталась сделать фотографию всех родных и друзей, пришедших на день рождения нашей дочери. Ее длинные волосы красивыми рыжими волнами лежали на спине и пружинили при каждом движении. Все присутствующие за столом заметили мое появление. Но я не замечал никого. И когда услышал ее голос, весь мир для моих ушей стих. – Вы чего? Сговорились, что ли? Улыбайтесь давайте. Но никто уже не пытался смотреть в камеру. Все сосредоточились лишь на мне. В груди стало тесно и больно, когда она начала оборачиваться и наконец увидела меня. В ее глазах вспыхнули удивление, страсть… боль. А я… Я был ослеплен женщиной, которую боялся больше никогда не увидеть – но все же увидел. Женщиной, которую я вынужденно обидел. Женщиной, которую я безоговорочно любил. И которую не заслужил.