Глава 36

Милана Я никогда не думала, что со мной произойдет подобное. Что фразы о застывшем на мгновение времени могут стать реальностью. Но это произошло. Сейчас. Со мной. И с ним. Богдан стоял на небольшом расстоянии от меня, и время перестало существовать. Я даже не поняла, что перестала дышать. Стерлось абсолютно все. Мир самоуничтожился на короткую секунду – осталась лишь память. Тоска, которая окутывала меня ночами. В моменты сильного токсикоза. Боль, когда его не было рядом, чтобы разделить поход на первое УЗИ, определение пола… первое шевеление нашего ребенка. А еще любовь, которая, словно оставленный в жаркой пустыне цветок, чахла и погибала в жестоком одиночестве. Когда все эти чувства, всплывшие на поверхность, соединились в одной точке – словно на пересечении линий в области сердца, – я сделала поспешный шаг вперед. Порыв. К нему. Потому что долго скучала. Долго ждала, когда делала вид, что уже не жду. Ведь это же он. Мужчина, который показал мне, что любить не страшно. Что плохое можно забыть и начать с нуля – даже на руинах карьеры, слухов и сплетен. И он же стал тем, кто оставил после себя не просто боль… но и счастье. Я хотела его обнять. Ведь так поступают близкие люди после долгой, разрушительной разлуки. Но наткнулась на невидимую стену обиды. И за этой стеной меня больше ничего не ждало. Вся моя жизнь была отныне по эту сторону. Он был моим прошлым, а я жила в настоящем. Когда сознание справилось с потрясением, мир вернулся. Время продолжило свой бег, а мы по-прежнему стояли на расстоянии трех метров. Нас все еще связывала огромная нить. Но она не могла вернуть все, что было утеряно. Почувствовав, как по щеке скатывается слеза, я быстро подняла руку и смахнула ее. Он все это время стоял и наблюдал за мной. Затем его взгляд резко сместился вправо – и раздался визг. – Маниська! Мама, ти! Катя рванула вперед, но, как и я, поняв, что перед ней человек хоть и с машинкой, но незнакомый, замерла. – Доча, – кинулась я к ней и встала за ее спиной. Уже хотела представить их друг другу, но дочь… Она задрала голову так, что чуть не упала назад, облокотившись спинкой на мои ноги, ведь… я тоже видела его в полный рост впервые и поняла, насколько Богдан высокий. Затем она сказала очевидное – то, что точно знала. – Папа?! Это был вопрос и утверждение в одном слове. Я показывала ей фотографии Богдана, так как не считала нужным скрывать его, выдумывать истории. Отсюда ее любовь к машинкам. Но Катя пока что не знала, что это слово значит. И, скорее всего, решила, что это слово – имя. Но кому какая разница? Я была в шоке, но меньшем, чем он. Богдан смотрел со слезами в глазах на нас обеих. На нее – из-за потерянных лет и обретения ребенка, на меня – из благодарности. И вот время снова замедлилось. Когда он стал опускаться перед ней на колени, опираясь на трость. Делая это медленно, словно боясь спугнуть момент абсолютного счастья. Я никогда не видела его таким. Богдан смотрел на свою малышку полными обожания глазами, мои в этот момент уже ничего не видели. – Привет, – сказал он дрожащим голосом, и я не выдержала. Слезы хлынули словно дождь. Я хотела остаться. Хотела быть свидетелем их первого разговора. Первой реакции и восприятия друг друга. Но не могла испугать дочь своей странной реакцией. – Милана, сходи в уборную, – появилась за спиной мама, и я без слов ушла в направлении туалетной комнаты. Спустя минуту, когда я с трудом остановила поток слез и попыталась аккуратно смыть размазанную тушь, вошла Алевтина Викторовна. На ее лице была печаль, а глаза кричали о прощении. – Как ты? Прости… Не стоило мне… нужно было рассказать. – Все в порядке, – выбрасываю салфетку в урну и разворачиваюсь к ней лицом. – Я бы себя накрутила заранее, если бы знала, что он приедет. Отведя взгляд в сторону, делаю глубокий вдох. – Это рано или поздно произошло бы. И я бы все равно была застигнута врасплох. – Он ждал этого момента два года. – Я тоже ждала этой встречи. Значит, он ходит? Она кивнула, но осталась молчать. – Он сам все тебе расскажет. – Знаю. Просто перевариваю. – Катюша назвала его папой. – Она думает, что это его имя. – И все же… – Алевтина Викторовна делает паузу. – Мне нужно идти. – Конечно. Я тоже выйду через минуту. Остановившись в дверях, я обернулась и посмотрела на маму Богдана, которая сама с трудом сдерживала эмоции. – А вы как? В порядке? – Мы все здесь немного не в порядке, да? Я улыбнулась и кивнула. – Это точно. Оставив ее, я вышла из уборной и завернула за угол. Катя уже носилась с детьми, не выпуская из рук новую игрушку. Богдан стоял в стороне и наблюдал за ней. Но, почувствовав мой взгляд, тут же обернулся – и мы столкнулись глазами. Собравшись с духом, я пошла туда, где он стоял. Остальные сидели за столом, делали фото детей. Егор хмуро наблюдал за происходящим, родители – с интересом. Когда я встала рядом с Фетисовым, он повернулся к игровой, и мы оба стали наблюдать за нашей дочерью. Осторожно привыкая дышать одним воздухом. Такой была наша новая реальность: утерянная любовь, но драгоценная жизнь, связывающая нас навсегда. Богдан Рыжая. Как и ее мама, она была ярче всех. Моя дочь. Катя. Господи, как же ей шло это имя. И эти кудри. Я улыбнулся, глядя на нее. Она была ростом сантиметров восемьдесят, как мне кажется. Широко улыбалась, сверкая крошечными белыми зубками, и никому не позволяла взять свою игрушку в руки. – «Маниська», – усмехнулся я вслух и привлек внимание Миланы. Рыжая тоже изменилась. Невероятно похорошела. А прошло ведь три года. Какой бы я ее увидел, если бы вернулся гораздо позже? Но об этом думать и вовсе не хотелось. Я же вернулся. И я должен ей многое объяснить. – Она чудо, – сказал как на духу. Как если бы назвал белое белым, а черное – черным. – Так и есть, – ответила Милана. – Значит, наша дочь любит… – Рыжая резко вдохнула после моих слов, так что закончить я их не смог. – Мне хочется так много тебе сказать. Извиниться, поблагодарить за нашу девочку. Просто не знаю, с чего начать. – Это нормально. Но я думаю, для разговора нужно выбрать другой момент. – Согласен. Я хотел умолять ее о встрече сегодня же. Не оттягивать ее на дни, недели. Но сейчас правила диктовала Милана, и я буду им следовать при любом раскладе. Поэтому, когда пауза растянулась, я ощутил, как потеют ладони, так что даже рукоять трости стала скользкой. «Только бы не упасть», – заскрипел я зубами, аккуратно переступая с ноги на ногу, слегка перенося вес. – Она ложится в девять, – наконец заговорила Милана. – Адрес квартиры ты можешь узнать у своей матери. Я втянул воздух со свистом и закашлялся. Облегчение понеслось по венам, и пульс стал барабанить в висках с новой силой. – Спасибо, – поспешил я, так как она меня тут же осадила. – Ты ушел, Богдан. И ничего мне не объяснил, – Рыжая развернулась ко мне лицом и скрестила на груди руки, выглядя сердитой. Но это не было наигранной обидой. Игры давно закончились. – Не надейся отделаться парой дежурных фраз. Если бы она только знала, что я готов принять весь гнев этого мира, только бы однажды заслужить ее прощение. – Я буду рад, если ты меня просто выслушаешь, – смиренно сказал я, наблюдая за тем, как на ее лице эмоции сменяются в такт секундам. Нас прерывает выход аниматора в виде странного животного с огромным улыбающимся ртом и острыми зубами. И все дети разом, будто загипнотизированные этим чудовищем, слетаются в одну точку. Из-за дискомфорта я выдерживаю еще немного и сажусь за стол. Родные Миланы не выглядят так, словно хотят меня убить… хотя, при взгляде на Егора, я сомневаюсь в своих предположениях. Хоть я их ни разу не видел, я с легкостью узнал каждого. – Здравствуйте. Многие спокойно кивают и разглядывают меня, парень же упрямится и кривит лицо. – Егор, – вступает отец Миланы, и тот нехотя кидает мне «Привет», прежде чем уйти. В итоге мы с родителями Рыжей остаемся наедине. – Хотел бы я, чтобы у меня была другая возможность представиться вам. – У тебя есть только эта, – констатирует ее отец. – Мне не только перед Миланой необходимо извиниться, но и перед вами. Поэтому я прошу прощения за все произошедшее. – И каково твое оправдание? – Коля, – шикнула Мария Владимировна. – А что? Хочу услышать. – Извините, Николай Александрович, но оправданий у меня нет. Есть причина, и о ней я бы хотел сначала рассказать Милане. Отец Рыжей хмыкнул с подобием улыбки на лице, а мама не стала скрывать, что мой ответ ей понравился. Оставшееся время я наблюдал со стороны, как дети резвятся. Рыжая носится вместе с ними и другими мамами. Фотограф делает свою работу, аниматоры – свою. Детям нанесли на лица аквагрим, и теперь наша девочка стала львенком. Я смотрел на то, как их крошечный мир сосуществует в этом огромном пузыре жизни, и не мог поверить, что так много пропустил. Сейчас я на многое смотрел иначе, но мог ли я поступить по-другому раньше? Как бы мы жили эти годы, если бы я позвал ее с собой? В ответах на эти вопросы не было нужды. Окажись я снова перед тем решением, поступил бы так же. Единственное, что я бы исправил, – сказал ей, что люблю, сразу же, как это осознал. Сейчас же пришло время многое исправить. Хотя бы попытаться. Спустя еще одно мгновение за столом остался лишь я. Почему-то одиночество последних лет ощутилось сильнее, чем было в клинике. В те моменты, когда я надрывался и падал, вставал и снова валился на маты, я был так зол и так одинок, что это ощущение узнавалось мгновенно. Но сейчас я не злился. Было все равно, один я сижу здесь или с кем-то. У меня есть возможность видеть моих девочек собственными глазами. Вот за это стоило бороться. Уставшие от игрищ дети быстро схватили материнские руки и разошлись. Катя тоже была сонной и мило прислонилась к Миланиной груди, когда она подняла ее на руки. Все засуетились, и я понял, что мне делать вовсе нечего в этой суете. Я был здесь чужим для всех, кроме моих родителей. И, наверное, это было нормально. Они жили своей жизнью, я выживал. Облокотившись на трость, я поднимаюсь на ноги, и мне так нравится этот контраст: рыжая малышка в сравнении со мной поднимает голову, чтобы посмотреть в глаза. – Мы поедем домой. Ей нужно поспать. – Конечно. – Спасибо за игрушку. – Я бы ей целый вагон таких купил. – Ценность не в количестве измеряется. – Поэтому купил только одну. Она неловко переминается с ноги на ногу и смотрит на меня с опаской. То ли потому, что видеть меня – это что-то шокирующее, то ли… потому что боится моего возвращения. – Я должна ехать. – Я приеду в девять, – напоминаю ей, боясь получить отказ. – Хорошо, – подтверждает она и, накинув на дочку тонкий плед, разворачивается, чтобы уйти. Позади заскрипели стулья, началась уборка, а я все смотрел на пустые двери, в которые она вышла. Вспомнилось, как прогнал ее, как жестоко обошелся. – Расскажи ей все, – сбоку подошла мама и встала рядом. – Не хочу, чтобы диагноз был точкой манипуляции и давления на жалость. – Тогда найди слова, сынок. Она гладит меня по плечу и напоминает о словах врача – «не перенапрягаться», поэтому я иду за ней и отцом в машину, которая везет меня в мой особняк. На пороге меня встречает Зоя Лукьяновна, и даже не выходя из машины я слышу, как она плачет. А уж когда оказываюсь перед ней, стоя во весь рост, она и вовсе не может сдержаться. – Мальчик мой, – говорит она и обнимает меня, как это делает моя мама. – Здравствуйте, Зоя Лукьяновна. – Я знала. Говорила, что ты сможешь. Она с трудом отрывается от меня и помогает войти в дом. Здесь все как и раньше. Крыло, где я жил, прикованный к инвалидному креслу, снова переделали в библиотеку и малую гостиную для отдыха и чтения. Теперь я снова буду жить на третьем этаже, так как мне полезна физнагрузка и хождение по ступеням. Но стоит пройти еще несколько шагов, как из кухни выходит Кай. – А вот это и правда сюрприз, – улыбаюсь я, когда он подходит и крепко прижимает ладонь к моей спине. – Рад тебя видеть. – Ты же не сидел у окна три года и не ждал меня? – Обижаешь. Я пять минут назад убрал стул, – шутит он. – Так ты снова будешь у меня работать? – Извини, но нет. Я теперь семейный человек. – Вот как? И кто же твоя избранница? – Я вас познакомлю. Сегодня приехал встретить тебя вкусным ужином. – Тронут. Мы замолкаем на одно приятное мгновение, переполненное благодарностью. – Я рад, что ты в строю. Пора тебе исправить кое-что, – делает он намек. – Этим и планирую заняться. – Отличный план. Когда я подъехал к многоэтажке, где жили Милана и Катя, я был взвинчен и потел сильнее, чем в сорокаградусную жару. Но последнее, о чем я думал, – это побег. Поэтому я вылез из машины и, почти твердо ступая ногами по земле, пошел вперед. Три минуты мне понадобилось, чтобы часы обнулились до девяти. Лишь после этого я потянулся позвонить в звонок, но дверь распахнулась. – Хотел разбудить дочь? – строгим голосом спросила Милана, и я даже испугался, потому что она выглядела как собравшаяся на охоту амазонка. – Э… – Никогда не звони в дверной звонок, – звучало не как просьба, а скорее как приказ. Поэтому я осмелился лишь кивнуть. Милана распахнула пошире дверь и отошла в сторону, пропуская меня внутрь. – Налево. Сняв обувь, я прошел вперед и свернул налево, как она сказала, и оказался в кухне. – Эта комната находится дальше от Катиной. Не хочу ее разбудить. И это означало, что спокойного разговора у нас не выйдет. Она планировала кричать. А я планировал слушать, слышать и заглаживать вину признанием. – Итак, – остановилась она и снова сложила руки на груди, как в кафе, но взгляд при этом уже не был рассеянным. Сейчас Рыжая была собранной, и даю руку на отсечение – готова надрать мне задницу. – Привет, – начал я.