Глава 37

Милана Привет? Он серьезно? Я смотрю на Богдана и борюсь с желанием ударить его. Клянусь, насилие не в моем стиле. Я совершенно спокойный и уравновешенный человек. Но, услышав это издевательское «привет», я почувствовала, как закололо подушечки пальцев. Словно тело само ищет куда бы его ударить. – Говоришь «привет», когда даже не попрощался? – качаю я головой, усмехнувшись. – Милан, я… пытаюсь выстроить разговор, – он сокрушенно опускает взгляд, и я чувствую себя стервой. Боже, почему я себя так чувствую? – Я тоже на взводе, но прошу: давай без лишней воды. – Я так и планировал. Он опирается на трость и выглядит при этом таким тяжелым и громоздким. – Садись, – подхожу я к столу и выдвигаю для нас два стула, ставя их на расстоянии друг от друга. – Тоже устала быть на ногах за этот день. Это правда. Мои ступни ужасно отекли, поэтому я планирую после его ухода принять долгую и очень горячую ванну. Богдан, медленно шагая по плитке, подходит к стулу и с громким, протяжным выдохом садится. – Спасибо, – благодарит хрипло и, приставив трость к ноге, замирает. Время затягивает нас в петлю, и я чувствую, как три года растворяются в этом пространстве. Не в том смысле, что все вернулось, а обида и боль ушли. Просто я не чувствую себя чужой и его таковым не считаю, как бы ни хотела. С ним всегда было просто и спокойно. Даже сейчас дыхание выравнивается, и я уже просто жду, когда он все мне объяснит, а не душу его мысленно, как пять минут назад, когда открыла ему дверь. – Хотела сказать, – начинаю я, дав ему фору, – что рада видеть тебя на своих ногах. Ты очень высокий, – улыбаюсь, но он не реагирует на эту реплику. – Это был длинный путь, – отвечает он сдавленно. – Очень длинный. – Понимаю, – киваю, но он отрицательно машет головой. – Я… Милана, я ушел, потому что должен был так поступить. – Должен? – переспрашиваю озадаченно. – Когда сроки были поставлены изначально, это можно было выдержать и подождать. Хотя даже тогда я испытывал вину, что держу тебя рядом, словно тяну за собой на тот уровень, где мне самому было некомфортно. А потом сроки сдвинулись… – И ты решил, что срок в три года для меня будет слишком тяжелым? – не выдержав, делаю вывод. – Решил, что я не хочу или не смогу быть с тобой? – Нет, я решил, что не хочу этого для тебя. – Вот как, – вскакиваю на ноги, потому что желание его задушить вновь стало слишком сильным. – А почему же ты, великий решатель, не подумал о том, чтобы спросить меня? – Ты бы выбрала по-другому, – соображает он, а я еще сильнее злюсь. – Именно. И мой выбор, очевидно, сильно отличался от того, что ты придумал в своей голове. И знаешь что, Фетисов? – он поднимает голову и с особым вниманием смотрит мне в глаза. – Ты не имел права делать этот выбор за нас двоих. Ты должен был спросить меня обо всем. Должен был быть честным, потому что пообещал. – Я знаю, и это моя ошибка. Но тогда мне казалось это правильным. Опять двадцать пять. – Ты что, на другой планете живешь? – повышаю я голос. – Ты ушел. И заставил меня думать, что я тебе не нужна. Что недостойна даже объяснений и честного расставания. Это, по-твоему, правильно? – Я не хотел для тебя такой жизни, – защищается он. – Какой? Я почти кричала. Почти ненавидела его, потому что он не понимал главного. Потому что не чувствовал меня тогда и сейчас видимо тоже. – Я любила тебя, – мой голос срывается, и эмоции, переполнив чашу, вырываются наружу слезами. – Все, что я хотела тогда, – быть с тобой и держать тебя за руку. А ты меня этого лишил. – Рыжая, – шепчет он и встает, смотря на меня избитым взглядом. Трость падает на пол со звонким стуком, когда он делает шаг ко мне и, протянув руку, пытается коснуться. – Нет, – отхожу назад, и его рука зависает в воздухе. – Не называй меня так и не подходи. Не делай вид, что сожалеешь. – Но я сожалею, – протестует он, опустив руку вдоль тела. – Просто поверь: если бы у меня был выбор… – Это у меня не было выбора, потому что ты его отнял. У тебя он был. – Прошу, просто… – Просто что? Понять тебя? – я зло смахиваю слезы со щек. – Почему? Длинная реабилитация – это нормально. Думаешь, я не видела того, что нет результата? Я даже с твоей мамой говорила об этом. Я переживала, так как все застопорилось. Потом появилась твоя боль. Я была готова ко всему. – Нет, – отрицает он мои же слова и злит еще сильнее. – Ты не была готова. Я-то не был, и ты тоже. Что-то в его уверенности заставляет прислушаться. Задуматься. Понять. – Чего ты не рассказал мне? – спрашиваю я. Он с удивлением смотрит в мои глаза, отлично давая понять, что я права. – Это не все. И не отрицай. Почему ты ушел? Почему тогда был категоричен и жесток? – Рыжая, – словно умоляет он меня остановиться. – Я сказала, что ты не отделаешься от меня парой фраз. И я не шутила, Богдан. Если пришел, то говори начистоту, а если не готов – уходи и забудь о нас с Катей. Богдан даже немного отшатывается, словно я его ударила и выглядит испуганным. Мои слова словно пощечина нам обоим. Я ведь не зря показывала ей его фото, потому что у моей дочери есть отец. Но я клянусь, что передумаю на этот счет, если он сейчас снова солжет мне. – Скажи, почему ты ушел? Он долго молчит. Я почти теряю надежду, что он скажет правду. Но его губы приоткрываются, а глаза становятся будто стеклянными. – Потому что не думал, что смогу вернуться, – наконец говорит он, и правда звучит иначе. Не так, как я себе ее представляла. Не освобождающе, а наоборот придавливает к полу своей тяжестью. Она звучит как отсроченная смерть – и до боли горько. – Что? – спрашиваю дрожащим голосом. Из меня словно весь кислород выкачали. – Что ты… имеешь в виду? – Милана, – Богдан вздыхает. Запрокидывает голову, и я вижу, как плавно двигается его кадык, когда он сглатывает. Этот момент кажется таким затянувшимся, что я теряю терпение. – О чем ты сейчас говорил? Что значит… что вообще произошло? – Мой диагноз. – Диагноз? Перелом оказался сложнее? Он, хромая, подходит к стулу и плюхается на него. Затем поднимает голову и кивает. – В некотором роде. – Послушай, я сейчас сойду с ума, прежде чем ты мне все расскажешь. Мы не виделись три года. Ты приехал, навел суету и не можешь сказать всего, что случилось? Зачем заставляешь додумывать? – Потому что это сложно. Говорить вслух все это, – он жестикулирует и опускает плечи. Я решаю успокоиться и, подойдя к стулу, опускаюсь на него. Но снова поднимаюсь. – Сделаю нам кофе. Будешь? – Чай, пожалуйста. Пока я суечусь с кружками, чайником и заваркой, Фетисов молчит. Это, в некотором роде, нервирует. Я не была наедине с кем-то, помимо своей дочери. Чаще всего я предпочитаю одиночество и тихие вечера. А если учесть, что я делю этот вечер не с кем-то, а с Богданом, то это добавляет необычности привычным вещам и тремора моим рукам. Но я справляюсь на пять баллов и, не пролив ни капли, ставлю перед ним чашку. Двигаю корзинку с упакованными в отдельные упаковки кексами и открываю себе один, но не откусываю, а просто кладу на блюдце. – Та неделя в больнице… ты что-то узнал еще тогда, верно? – вспоминаю я, и сейчас все кажется таким очевидным. Я же чувствовала это. Но что я могла? Он не говорил ничего, а я предпочла не наседать. Теперь я думаю иначе. Стоило насесть. Вытрясти из него правду. Может, и побить. Эта мысль заставляет невольно улыбнуться. Но он не отвечает, и я поднимаю на него взгляд и смотрю прямо. – Клянусь, если ты продолжишь молчать… – Ты так сильно изменилась, – говорит он неожиданно. Становится неловко. И потому я ерзаю на стуле. – Ты вообще-то тоже. Ходишь, молчишь, бесишь. Он улыбается на это. – Я права, не так ли? – У меня появилась боль и онемение конечностей. Не постоянно. Изредка, – уточняет он зачем-то, будто это многое объясняет или облегчит восприятие информации. – Я не планировал рассказывать, но, когда это стало повторяться, упомянул на занятиях с Колей. И в итоге он наорал на меня. Отправил в больницу. Воспоминание подкинуло разговор с его мамой: что нет улучшений и нужно сделать МРТ. – Что они сказали? Он делает большой глоток чая, скорее всего обжигаясь, но не подает вида. Так как его голос звучит бесстрастно. – Остеосаркома позвоночника – вот что они сказали. Я пытаюсь понять, слышала ли о таком диагнозе хоть раз, но не припоминаю. А учитывая, что Богдан снова молчит, хватаю телефон и снимаю блокировку, с намерением найти всю информацию о болезни. Но это оказывается лишним, так как он все же дает ответ. – Рак. Телефон со стуком падает на стол, а руки начинают дрожать. – Рак? – переспрашиваю. – Разве… я не понимаю, как такое возможно. Они не видели его сразу? – Раковые клетки уже были там. Авария просто помогла им ожить. А реабилитация и массаж поспособствовали быстрому росту опухоли. Горло распухает от боли, а глаза вот-вот заслезятся, поэтому я снова встаю и начинаю ходить взад-вперед. – Почему ты постоянно ходишь? – Что? – Почему ходишь? – А, – я осматриваю себя и то, как пружинят мои колени. – Привычка. Когда Катя плакала или когда я ее убаюкивала, я ходила. Оказывается, это не так быстро проходит. Порой, – я усмехаюсь, – я встаю у окна и пружиню на месте, раскачиваясь. Он тоже улыбается, потому что я остановилась и сделала это автоматически. Застеснявшись неожиданно из-за его внимания, я вернулась на место и скрестила ноги под стулом, чтобы не сорваться снова. Тишина тут же напомнила тему нашего разговора. – Значит, рак. – Да. Его голос почему-то вывел меня из себя. Теперь все стало сходиться. И можно было его даже понять. Но как это сделать? – Давай-ка снова пройдемся по хронологии событий? – Хм? – он смотрит на меня, нахмурившись и недопонимая мою идею. – Я с тобой несколько месяцев встречалась. Полюбила, – на этом его глаза стали огромными блюдцами. – И не смотри на меня так, словно ты этого не знал. Благо он решает промолчать, а я продолжаю. – У тебя начались боли, о которых ты умолчал. Затем тебе поставили диагноз. Ты меня бросил и, как я понимаю, улетел лечиться. А теперь прилетел обратно. Ах да, еще ты отключил телефон. Я ничего не упустила? – Милана, у меня было мало шансов. – Ты меня вообще любил? – спрашиваю напрямую. – Издеваешься? – возмущается он. – Мне повторить вопрос снова, чтобы ты на него ответил? – Я любил тебя. И любил достаточно сильно, чтобы уехать и… – Защитить меня, – елейным голосом продолжаю я. – Я пришла рассказать тебе о беременности, а ты меня прогнал. – Я в тот день и улетел. – Ты бросил меня. – Я даже не знал, вернусь ли. Я не мог взять тебя с собой туда, Милана. Особенно теперь, зная, что ты была беременна. Я бы ни за что не позволил тебе страдать, смотря на меня в те моменты. – Ты не имел права решать за меня, – закипаю я. – Имел, – заявляет он безапелляционно. – Ну а если бы ты не вернулся в итоге? Ты отнял у меня эти три года из-за решения, в котором я не участвовала. Три года жизни с тобой. – Эти три года были пыткой. Это невозможно назвать жизнью, поверь. Своего первого ребенка ты потеряла бы из-за стресса. Я застываю словно камень от брошенных мне в лицо слов. – Думаешь, я бы смог пережить такое? – Не говори так. Наша дочь – здоровая малышка. Она родилась в срок. Три с половиной килограмма весом и ростом пятьдесят один сантиметр, – когда я заканчиваю свой монолог, по моим щекам катятся слезы. Богдан встает со стула, делает шаг в мою сторону, затем опускается передо мной на колени. – Прекрати… – Прости, Милана, – он берет мои ладони и обхватывает своими. Подносит к губам и целует кончики пальцев. А еще смотрит на меня так искренне, что мне приходится отвернуться. – Самым страшным была не сама смерть, рыжая, – я вздрагиваю от этого ужасного слова и резко поворачиваюсь к нему. – Страшно мне было от того, что я тебя больше не увижу, и последнее, что я тебе сказал, не было признанием в любви. – Перестань давить на жалость, Фетисов, – угрожаю я, в действительности самую малость тронутая его признанием. – Ты все еще тот, кто бросил меня. – Не хотел, чтобы ты переживала. Думал, что будет проще, если в твоей памяти я останусь просто козлом. Моя челюсть падает на колени. Но я быстро беру себя в руки. Сейчас его близость была излишней. – Вставай уже. Он поднимается с улыбкой на губах. – Насчет того, каким бы ты остался в моей памяти… Никогда не думала, что ты козел. – Правда? – в его глазах появляется искренняя надежда, которую я убиваю словно муху. – Предатель, подлец, лицемер, трус и слабак. Но козел? Никогда. – Эм… ладно. Поднявшись на ноги, мы оказываемся лицом друг к другу, что кажется нереальным и непривычным. – Она назвала меня папой, – вспоминает он с улыбкой. – Ты не дорос до космонавта, а другой профессии для тебя я не придумала. Так что пришлось рассказать правду. Он улыбается теперь еще шире. – Почему она любит машинки? – Потому что увидела множество твоих фотографий. На всех ты был рядом с болидами. Ей, видимо, это понравилось. – Моя дочь, – говорит он с гордостью, и почему-то в этот момент мне не хотелось добавлять в эту бочку счастья ложку дегтя. Поэтому я просто промолчала. – Надеюсь, это все, что тебе нужно рассказать? – Думаю, да. Больше со мной не происходило ничего за эти три года. Химиотерапия, операция, снова химия и уже после того, как стало ясно, что рак отступил, пошла долгая и мучительная реабилитация. От этой хронологии мне стало больно. И я разозлилась еще сильнее, что он не позвал с собой, а поехал проходить через ад один. Но это в прошлом, не так ли? Теперь нас связывает дочь. И все, что мы можем сделать, – остаться хорошими родителями для нее. – Рак не вернется? Богдан опускает голову, ища свою трость. Затем берет ее и облокачивается, будто оттягивая ответ, которого я заранее боюсь. – Надеюсь, что нет. Между нами повисает пауза. А время близится к отбою. – Завтра мне нужно рано вставать. – Катя рано поднимается? – Нет. У меня работа. – Что? – Я работаю. У меня дочь, за которую я несу ответственность. – Но… разве мама не отправляла тебе деньги? – Она отправляет их на счет. Я принимала помощь Алевтины Викторовны и Андрея Николаевича всю беременность и два года с момента рождения дочки. Но я приняла решение выйти на работу. – Мы можем это обсудить? – спрашивает он настойчиво. – Можем, но не сегодня. – Хорошо, – тут же соглашается он. – Спасибо, что согласилась выслушать. Кивнув, я обхожу его и двигаюсь к двери. Слышу, как он идет за мной, но замирает на выходе. – Милан? – М? – Ты расскажешь мне о ней все? От его вопроса тепло разливается по мне бешеным потоком. Что может быть лучше, чем говорить о своем ребенке? Что может сравниться с тем, когда об этом тебя просит ее отец, пропустивший два первых года жизни вашей малышки? – Конечно, – отвечаю с самой искренней улыбкой, и он закрывает дверь.