Глава 38

Богдан Выйдя за пределы квартиры Миланы, мне показалось, что я оставляю там часть себя. Рассказать ей обо всем оказалось сложнее, чем я предполагал. Потому что каждое слово приносило боль, равносильную той, которую я испытывал в то время. Муки были адскими. Пройдя через тот ужас, я еще больше согласен с самим собой, что оставил ее в неведении. Даже если она настаивает на другом. Прислоняюсь к стене прямо рядом с дверью – попросту не могу сделать ни шага. Вздыхаю. Ощущение такое, словно я бежал. Хотя мне подобное занятие уже не светит. Хромота такая, что я даже быстро идти не смогу. Даже вести машину, как оказалось. Все мои планы о продолжении карьеры гонщика, о взятии награды в Формуле канули к черту. Я довольствуюсь тем, что у меня осталось, и, наверное, только дочь и ее прекрасная мама восполняют все потерянные возможности и даже больше. Имея их обеих, я вспомнил о том, что я тот самый Фетисов, когда задумался над тем, чем займусь. Зато о них… я помнил все время. Каждую секунду ставших вечностью трех лет. Я хочу быть отцом. Просто папой. И не ощущать на себе жалостливый взгляд Рыжей. Да и было бы неплохо на что-то надеяться, но… Откидываю безнадежно голову, я внезапно врезаюсь затылком в какую-то коробку, прервав момент самокопания, и с ужасом понимаю, что это дверной звонок. – Вот же черт. Быстро отпрянув, я раздумываю над тем, что мне делать. Словно хулиган, который звонит и сбегает. Но проблема в том, что я не сбегу. И я уже слышу топот Миланы по ту сторону стены. И если я разбудил Катю, то мне несдобровать. Дверь открывается нараспашку, и гневный взгляд испепеляет меня в пыль. Даже не по себе становится. Но я виноват. Признаю. Она выглядит идеально. В пижамных зеленых штанах в бежевую полоску и майке, с босыми ногами. Ее волосы распущены, и каждая длинная прядь, скрученная в спираль, задорно торчит, создавая объем. Домашняя, теплая… и, эм, злая. – Я что, выразилась неясно? Или ты перестал понимать русский язык, пока был… где бы ты там ни был? – Германия, – зачем-то уточняю я, вырыв могилу еще глубже, судя по ее гневному взгляду. – Ага, значит, я должна была угрожать по-немецки? – кричит Рыжая на меня шепотом и лишь после этого смотрит вопросительно. – А что ты здесь вообще делаешь? Забыл что-то? Признаваться в том, что я был не в силах уйти, казалось неправильным и жалким, словно я буду давить на нее, поэтому я выдаю то, что мне кажется логичным и хотя бы немного правдивым. – Телефон… я не оставил его у тебя? В кармане никак не найду. Если спущусь, подняться обратно будет сложновато. Пока я выдаю ей эти факты, слова путаются местами, а я почти заикаюсь. Господи, эта женщина меня пугает и возбуждает одновременно. Она вздергивает идеальную рыжую бровь, словно подозревает меня в той нелепице, которую я выдал на автомате. Но все-таки отпускает ручку двери и уходит внутрь. – Проклятье, – ругаюсь я и тру лицо ладонью. Вскоре Милана появляется на пороге и, сложив руки на груди, недовольно смотрит прямо в глаза. – Отличная уловка, Фетисов. Но ты мог разбудить дочь, о чем я просила тебя не делать. Есть иное объяснение твоему повторному визиту? Попадание и поражение за раз. Я бы мог настаивать на своем, но время лжи должно закончиться. Поэтому, кроме правды, я больше ничего говорить не хочу. – Прости. Я стоял здесь и головой нажал на звонок. Не хотел этого делать. Она высовывает голову и оценивает высоту расположения звонка, затем возвращается обратно на порог квартиры. – Больше похоже на правду. А почему ты здесь стоял? – Не знаю, – тут же даю ответ. Рыжая стирает рассерженное выражение с лица и выглядит понимающей. – Назначим встречу на неделе. Я понимаю, что ты жаждешь наверстать упущенное, но уже поздно. Мне правда нужно ложиться. – Ты права. Еще раз прости. Я опираюсь на трость и делаю шаг назад, затем медленно разворачиваюсь, чувствуя злость и поражение во всем, что упустил. Особенно в потере ее. – Богдан? – останавливает она меня, но я не надеюсь на продолжение посиделок и приглашение войти. – Да? – оборачиваюсь, стараясь стереть надежду с лица. – Мой номер не изменился, но, полагаю, ты его вряд ли помнишь. И я не хочу, чтобы ты брал его у других. А еще не хочу назначать встречу через твоих родителей. И на ее глазах я вытаскиваю свой смартфон, слыша, как она фыркнула и спрятала улыбку. Затем отдаю его ей. – Пароль «2209», – уточняю я, и ее пальцы зависают над экраном, а глаза медленно поднимаются к моему лицу. – День рождения Кати? – Да, – не отрицаю. – Еще в этот день мне сказали, что я начинаю реабилитацию, так как рак не вернулся. Рыжая сглатывает и, ничего не говоря, вводит цифры. Затем она замирает снова. На заставке у меня стоит та самая фотография Миланы со спины, где она держит нашу дочь. Легкий вздох сходит с ее губ, а время замирает. Милана касается указательным пальцем экрана и проводит по нему. На пухлых губах растекается, словно мед, нежная улыбка. – Это единственное фото, которое у меня было. – Что? – она отрывает взгляд от экрана и смотрит на меня недоумевающе. – Мама хотела показать мне Катю и тебя много раз, но я чувствовал себя вором. Хотел приехать и увидеть вас сам. Услышать о ней только от тебя и увидеть фотографии, которыми ты бы решила поделиться по своей воле, раз уж я сам оставил тебя. Зеленые изумруды начинают поблескивать в свете потолочных ламп, поэтому она опускает голову и, не раздумывая больше, набирает свой номер, затем сохраняет его под своим именем. Затем она нажимает на вызов и тут же сбрасывает. – Готово, – возвращает телефон и отступает вглубь квартиры. – А теперь пока. – Пока. На этот раз никаких долгих переглядываний и слов на прощание. Только щелчок дверного замка и удаляющиеся за стеной шаги. Милана Когда я закрыла дверь на замок и сделала пару шагов от стены, мой мир покачнулся. Нет, это он покачнул его. Я до самого вечера пребывала в диком состоянии. Забывала какие-то мелочи: вместо ложки для супа дала дочери вилку, чему она, конечно же, обрадовалась. Перепутала соль и сахар, из-за чего меня чуть не стошнило. А еще намылила мочалку бальзамом для волос вместо геля для душа. Он покачнул мой мир. Он его потряс. И он не имел на это права. Сейчас, когда реальность больше не скрывалась за размытым стеклом, все стало ясным. Чувства, боль, годы без него… Все то, что я, казалось бы, похоронила глубоко под землей, оказалось просто прикрыто придверным ковриком. И вот он вошел в мою квартиру, сместил коврик в сторону – и пуф, я уже не я. И даже эта аналогия такая дурацкая. – Боже, – психую и трясу головой. – Приди в себя. «Остеосаркома», – внезапно всплывает в голове, и я бегу к ноутбуку на столике у дивана. Открываю браузер и забиваю два слова: «остеосаркома позвоночника». Научные статьи. Фотографии и картинки со схемами. Форумы. Я проглатываю информацию, и к тому моменту, как заканчиваю себя мучить, во мне не остается сил. Глаза опухли и все еще влажные от слез. Потому что читать о болезни такие подробные факты – одно. Совсем другое – переносить это на человека, который, хоть и сволочь, но все-таки важен сердцу. Упав на диванную подушку, я подтягиваю к груди колени и долго лежу, смотря в одну точку. Когда он мне это рассказывал, я старалась быть сильной ради него. Старалась скрыть шок, хоть и не уверена, что у меня это вышло. И старалась не плакать. Как и тогда, когда он пытался отчитать меня за жалость к нему в инвалидном кресле. Сейчас я одна, и я плачу. Потому что мне больно. В те моменты, когда я злилась на него, он сгорал в агонии страха. Когда я улыбалась – он продолжал сгорать. А когда я держала на руках нашу дочь, он, должно быть, впервые улыбнулся и был счастлив, потому что победил. – Все равно сволочь, – бормочу я, скручиваю в комок очередную бумажную салфетку и бросаю на стол. – А-а-а… – раздается крик дочери, и я резко подпрыгиваю на диване, ударяясь коленом о журнальный столик и едва не падая. – Господи, – шиплю от боли, тру ногу и бегу к Кате. Она выскакивает мне навстречу, запыхавшись. – В чем дело, зайка? Подхватываю ее крохотное тело на руки и обнимаю, прижимая к груди. – Маниська. Ма. Неть. Катя что-то еще лепечет полусонным голосом, пока я несу дочь в комнату и включаю подсветку. – Ты потеряла машинку? – Ие ма. Она всхлипывает без слез. Бегло осматриваю комнату и, увидев мягкую игрушку в виде мультяшной красной тачки, улыбаюсь. – Катюш, а если она уехала? – Ни-ни. Я сажусь на ее постель в ногах, чтобы не задеть ограничитель. Ее опускаю на свои колени, как когда-то кормила грудью, положив на сгиб локтя ее прекрасную головку. Она смотрит на меня своими светлыми глазками – смесью зелени и шоколада, которые я считаю самым прекрасным цветом, – и улыбается. Затем касаюсь губами ее лобика, а сама достаю игрушку и вкладываю между нами. Эту игрушку подарил ей Кай. Тогда я посмеялась над тем, что он настолько верит в генетику, и поклялась, что моя дочь в сторону машин даже не посмотрит. Я искренне в это верила. А теперь считаю, что это неважно. Куклы, машинки, пистолетики или мамины туфли. Она моя малышка, которой я хочу подарить счастливую жизнь. Катя с радостью обнимает игрушку и сворачивается на моих руках, тут же закрывая глаза. Я укладываю ее снова. Накрываю одеялом, которое она скидывает, едва я дохожу до порога, и выхожу из комнаты, прикрывая дверь не до конца. Затем устало проверяю время и, чувствуя боль в утренних синяках, ложусь спать. Все же… я давно не ложилась в два часа ночи. На удивление, остаток недели проходит без сюрпризов. Но неизменными остаются мои утренние прощания с дочерью. Она не плачет из-за этого, так как я оставляю Катю с мамой. Но я также понимаю, что все далеко от нормы. И к пятнице, когда мама снова приезжает ко мне так рано, я не выдерживаю. – Ты хоть высыпаешься, мам? – Что за вопросы, Милана? Я проезжаю четыре станции и еще пять минут иду пешком, наслаждаясь свежим воздухом. Конечно, она не признается. Но синяки под глазами замазать можно, а вот усталость – нет. – Я должна найти няню. – Абсурд, – тут же возмущается мама. Катя еще спит, а мы сидим за столом на кухне и пьем кофе. – Это не абсурд. – Нет, абсурд. Ты пошла работать, потому что твоя дочь растет. Отказалась от денег Фетисовых, решив зарабатывать сама на жизнь. И в итоге планируешь половину, а то и больше отдавать чужому человеку? Нигде твоя прекрасная логика не захромала? Когда она изложила всю ситуацию в одном абзаце, я чувствую себя глупо. И вместе с этим испытываю разочарование. – Неужели я такая неудачница, мам? – Бог мой, кто сломал твой здравый разум, Милана? Сначала «я пойду работать», теперь это? – Я боюсь, – признаюсь ей. – Я хочу проводить с дочкой каждую минуту и в то же время меня тяготит безделье. – Воспитание ребенка, моя прекрасная девочка, очень невежливо называть бездельем. Только если ты скидываешь всю работу на нянь, а сама днем и ночью катаешься по курортам и забываешь о его дне рождения. – Мам, прошу… – стону я. – Это я тебя прошу. Богдан вернулся, у тебя есть финансовая подушка и обеспечение помимо нее. А Катюша с каждой секундой становится старше. Ты и так пойдешь работать в скором времени. Зачем ускорять это время вручную? Мы не приходим в это утро ни к одному решению. И когда дочь просыпается, я обнимаю ее, целую и… ухожу на работу с острым чувством потери и тоски. Богдан молчал всю неделю. Я думала, что он станет писать или звонить, спрашивать меня о свободном времени. Но он объявил режим тишины. Он ждал. Я видела его осторожность в тот вечер. Как когда идешь по тонкому льду и знаешь, что каждый твой шаг может стать фатальным. И хоть я отчасти согласна с тем, что правила выставляю я, а он их принимает, все равно ненавидела, что он так себя чувствует. Все изменилось за годы. И он, и я стали другими. У нас новые взгляды на жизнь. Новый опыт. Я стала матерью и теперь знаю о детях еще больше, чем раньше. Он… он знает о борьбе тоже еще больше, чем раньше. И снова мои мысли сводятся к сентиментальности и слезам. Если бы я не знала наверняка правду, решила бы, что снова беременна – такой плаксивой я стала. Сняв блокировку с телефона, я захожу в мессенджер. Но вместо того чтобы создать с Богданом новый чат, открываю наш старый. Читаю свои последние сообщения и ощущаю невыносимую боль. Там почти все о боли. О тоске и любви. О нашей малышке. Еще там обвинения. Мольба вернуться. Целая жизнь трех лет без него. У него она тоже была. Но жизнью назвать тот ад до сих пор не получается. Он был прав. Словно заранее зная о нашем ребенке, он его невольно спас. Я бы не хотела ее потерять. Ни за что. Я потеряла нашу любовь, но позволила ей возродиться в нашей малышке. Где вообще справедливость в этом мире? Создав новый чат, я пишу ему сообщение: «Привет. Мы завтра идем гулять в парк, пока не стало слишком холодно и грязно. Ты как? Согласен?» Я едва успеваю положить телефон на колени, как он читает сообщение и уже пишет ответ. «Привет. С огромным удовольствием. Спасибо, Рыжая». Я уже нажимаю «ответить» и собираюсь попросить не называть меня так… но не делаю этого. Просто улыбаюсь и убираю телефон в сумочку. В конце концов, я всегда была для него Рыжей. Мне не жалко.