Глава 40

Милана В квартире образовалась суета. Мы вошли и дочь сразу же побежала в ванную, а стоило мне дойти до нее, как вода уже лилась во все стороны. – Боже, Катя… – дочь весело подставляла под сильную струю маленькие ладошки, стоя на стульчике, и смотрела на меня, резвясь. Сон как рукой сняло. Прикрутив кран, из которого хлестала теплая вода, я помогла вымыть дочери лицо и руки, затем вытерла полотенцем и отправила ее из ванной в комнату переодеваться. На ее место пришел Богдан. – Могу и я помыть руки? – Конечно. Как раз хотела тебя позвать. Отойдя в сторону, я указала на полотенце. – Думаю, ты справишься сам? Нужно проконтролировать ее, иначе я буду полдня складывать вещи в шкаф. – Не беспокойся обо мне. Прежде чем выйти, я оглянулась через плечо и заметила его заинтересованный взгляд на детских принадлежностях, ярком полотенце Кати и игрушках для ванной. Его улыбка, появившаяся на губах, была невероятно милой и нежной. Поэтому я быстро сбежала, чтобы не остаться понаблюдать еще немного и окончательно не сойти с ума. В комнате дочери я появилась вовремя. Она как раз стояла в одних трусиках и открывала шкаф, намереваясь разрушить порядок. – А-а! Нарушитель порядка быстро отскочила в сторону и прикрыла рот пальчиками. – Ма-ма, – залепетала она. Надев на нее шорты и футболку, мы вышли из спальни и направились на кухню, но замерли в гостиной, где Богдан рассматривал полки с фотографиями и книгами. – Ма. Я, – дочь указала на себя пальцем и стала прыгать. – Это ты. Папа знает. Фетисов тут же среагировал и обернулся. Его трость была где-то там, поэтому разворот вышел немного неуклюжим. – Классные фотки. – Мне нужно разогреть обед. – Все в порядке. Я бы… побыл здесь, – он мельком посмотрел на Катю, которая уже вытаскивала пластиковый контейнер. – Она к этому готова, поверь. Надеюсь, ты тоже. Мое предупреждение он встретил особым взглядом. Разумеется, он готов. Богдан поступил в отношении меня по-своему, но это не изменило его в моих глазах. Не убило то, что я знала до этого. Он умеет дорожить. И, наверное, по-своему его понять тоже можно. И я так же была уверена в том, каким отцом он может стать. А уж видеть это – особое удовольствие. – Более чем, – его улыбка стала шире, и неконтролируемое тепло затопило все внутренности. Но я не шелохнулась. И он тоже. И все внезапно стало ясным. Он стеснялся. Был уязвим. Поэтому я бросила короткий взгляд на них обоих, отметив упорство дочери, и ушла. Обед у нас был не мишленовский. Я разогрела суп, гречку и котлеты. Сделала подливку и отдельно нарезала огурцы – Катя их обожает. Так же разлила сваренный мамой компот по стаканам и накрыла на стол. Прошло полчаса, как я ушла из гостиной. Шум и характерное «вж-ж-ж» доносились без пауз. Периодически дочь выкрикивала «па» или «па-па», но в целом обо мне она и не вспоминала. Я вообще не помню такого, чтобы Катя не забегала ко мне дольше десяти минут. Возможно, стоило приревновать ребенка, но отчего-то я светилась от счастья. «Господи, ты боже мой», – проворчала я и, оставив фартук, пошла к отцу и дочери. То, что они играли в машинки, мне было известно. Не потому, что Богдан гонщик и наша дочь в курсе его профессии. Просто других игрушек у нее не было в принципе. Мягкие она предпочитала оставлять на кровати или диване и ни в коем случае не трогала без надобности. Когда я вошла, дочь катила красную, Богдан – белую по нарисованной на ковре дороге. Третьей была полицейская машина. Ею тоже управлял Фетисов. – Раньше ты гонял только на спорткарах. – Времена меняются, – усмехнулся он и «погнал» вперед. Услышав мой голос, Катя тут же бросила все и вскочила на ноги. Затем бросилась в мою сторону. Сидевший на ковре Богдан тут же оставил игрушки и посмотрел на нас. Его взгляд был многогранен по эмоциям. Но искать их и давать названия почему-то не хотелось. Взгляд согревал – и этого было достаточно. – Ну что, поедим? – Уа! – закричал самый голодный из нас. Дочь побежала на кухню. Богдан не шелохнулся. А я подошла к трости, взяла ее и поднесла ему. Затем тоже вышла. Все получилось так естественно, что поразило меня не меньше, чем Фетисова с выпученными глазами. Словно мы проворачивали этот трюк сотню раз. Он вошел через минуту после меня и занял предложенный стул. Катя к этому моменту сделала узор вермишелью на столе, решив, что она уже достаточно взрослая, чтобы есть самостоятельно. Но сдалась через четыре ложки, содержимое которых лежало на салфетке, и отдала мне прибор. – Наконец-то, – выдохнула я и принялась ее кормить. Тишины за столом не получилось. Ложки стучали по тарелкам. Челюсти жевали. Взгляды были еще громче. Не было за этим столом ни единого слова. Дочь поела быстро и убежала в гостиную. Мы с Богданом остались за столом. – Есть добавка, – решила я сказать, так как ел он быстро. – Спасибо, – только и сказал он, снова опустив голову к тарелке. Как и ожидалось, Фетисов закончил первым, но остался сидеть на месте. И так как другого объекта для исследования не осталось, он смотрел на меня, не отрывая взгляда. – Ты можешь говорить за столом. Правило касается Кати и только. Она может подавиться, а я этого для своего ребенка не хочу. – Ну, спасибо, – усмехнулся он. – Просто… – он затих, затем огорошил вопросом: – Как ты? Ну почему этот вопрос так сильно выбивает почву из-под ног? Почему на него так сложно ответить честно? – Не знаю, если честно. С точки зрения достижений – я отлично. У меня крыша над головой, самый прекрасный на свете ребенок, родители и близкие люди здоровы. Когда подошло время для обязательного «но», Богдан слегка придвинулся к столу и положил на него локти, став задумчивым. – Но, с другой стороны, – я указала на центр грудной клетки ладонью, сама не осознавая, почему делюсь с ним такими откровениями, – чувствую себя почему-то уставшей. – Почему… – начал он говорить, но на кухню вбежала Катя и схватила Богдана за руку. – Я… – Все в порядке. Поговорим через полчаса, – ответила ему и обратилась к маленькой юле: – Дочь, аккуратнее. И нам пора готовиться ко сну. Хорошо? Она отвесила мне быстрый кивок и, дождавшись, когда ее отец поднимется, повела его за собой. Богдан Не припомню, чтобы хоть раз наблюдал за тем, как засыпает ребенок. Что уж говорить о твоем родном ребенке? Видеть, как она зевает. Перекатывается на бок и сонно улыбается. Как закрываются большие глазки в облаке пышных рыжих ресниц. Это такое невероятное зрелище, что я не смог отскрести себя от дверного проема еще минут десять. Хотя Милана уже давно перестала похлопывать нашу малышку по спинке и просто сидела на краю кресла. Смотрела на меня – как я заметил, когда перевел взгляд на мою Рыжую. Она с улыбкой поднялась и тихо прошла в мою сторону. Так не хотелось отходить. Чтобы замерла в сантиметре от меня. Чтобы протиснулась и коснулась моего тела. Но я отошел. Позволил ей свободно выйти из детской и прикрыть дверь. Без слов мы прошли в гостиную, где Милана села на пол и стала собирать игрушки. – Вообще-то она сама складывает, но сегодня я дала ей эти десять минут на игру с тобой. – Спасибо. Не придумав ничего лучше, я опустился к ней на ковер и стал повторять. Мягкие игрушки – в одну корзину. Пластик – в другую. Тишина между нами стала волнительно нарастать. У меня было много вопросов, но каждый казался важным. Как выбрать, с какого начать? Милана поднялась на ноги и потащила одну из корзин в сторону. Поставила рядом с боковиной дивана. Затем подтянула вторую, и в итоге все было гармонично спрятано от глаз. Но когда я стал вставать с пола, она попросила остаться на месте. – Подожди. Рыжая ушла, а я привалился спиной к дивану и остался на месте. Появилась она с двумя большими книгами? Папками? И стоило ей сесть – ответ пришел. Фотоальбомы. – Я думал, никто уже не печатает фотографии и не использует альбомы, – погладил бледную обложку с выпуклым единорогом, который палочкой рисовал радугу. – Наверное. Но я в этом плане старомодна, – Милана пожала плечом. – Какой смысл от цифровой фотографии, если ты не можешь подержать ее в руке? Сесть и пересмотреть все залпом, а не таращиться в крохотный экран мобильного. Да и Кате так больше нравится. Когда я показывала ей фотографии, она так смеялась, хотя, я думаю, вряд ли понимала, что смотрит на себя. Представив одну рыжую малышку с другой, рыжей постарше, я улыбнулся. Наверное, они так же, как и мы сейчас с Миланой, сидели на полу и листали твердые картонные страницы. – Хотя на телефоне у меня фотографий все-таки больше, – задумчиво заметила Рыжая, и я рассмеялся, под ее звонкий, но приглушенный смех. – Я тебя понял. Она подсела чуть ближе, и теперь наши ноги слегка соприкасались, если пошевелиться, а плечи и вовсе прилипли друг к другу. – Давай начнем с этого. Здесь с рождения фотки. Выбирала самые лучшие. А через месяц мне Егор подарил сертификат на фотосессию. Это уже дальше. Увидишь – обалдеешь. – Не сомневаюсь. И я не знал, что меня ждет. Пока не открыл альбом. На первой странице была, в воздушном облачке, информация о ребенке. Я выхватывал ее и записывал в памяти, чтобы не забыть. Чтобы помнить, даже если я потеряю рассудок. «Шилова Екатерина Богдановна». Воздух выбили из груди кувалдой. Но наполнили образовавшуюся пустоту такой же облачной пеной. Я направил палец к ее имени и завис. – Пожалуйста, скажи, что я тебя поблагодарил за данное ей отчество? – Ты не должен… – Должен. Ты могла сделать все иначе. Скрыть ее. Сделать ребенка тайным, и я бы никогда не узнал, что стал отцом. Уехать на край мира… – С моей зарплатой? Я повернул голову, и Рыжая оказалась даже ближе, чем предполагал. – И все же ты могла и имела право ничего не говорить. Жить своей жизнью. – Не смогла бы, – отозвалась она тихо, опустив взгляд к облаку с именем нашей дочери. – Какое счастье в тайном ребенке? Прятаться? Ходить и надеяться, что правда умрет вместе со мной? У моей дочери есть отец, бабушка и дедушка. Такие замечательные люди. Она достойна, чтобы о ней знали, а не скрывали как постыдный секрет. Поэтому, – Милана снова посмотрела мне в глаза, – нет, я не могла и не хотела делать нашу дочь тайной. – Поэтому я тебе благодарен. Ты невероятная женщина. Пауза настигла и оглушила. Сделала момент в какой-то степени неловким, нежели интимным. Поэтому Рыжая первой прочистила горло, а я вернулся к надписи. – Роды прошли хорошо? – О, – удивилась она. – Ну… это было больно, долго и ужасающе страшно. Однако, по меркам врачей и их убеждениям, роды прошли хорошо. И знаешь, когда она закричала, я перестала слышать весь мир. Была только она. Милана так мечтательно говорила об этом, что я заулыбался и не понял, когда она закончила свой рассказ. – Все в порядке? – Конечно. Я наконец перелистнул страницу, и моим глазам предстала красная, сморщенная новорожденная малышка. Ее кожа казалась почти прозрачной. Глаза были закрыты, даже зажмурены. А рот открыт. Тонкие голубоватые полоски вен тянулись по лицу то тут, то там. И рыжий пушок оплетал часть макушки. Очаровательное, милейшее создание, которое могло родиться только от искренней любви. Ведь как бы мы с Миланой ни расстались, я ее любил, а она любила меня. Жаль, что в ее случае это только прошедшее время. – Она что, плачет в этот момент? – спрашиваю, отвлекаясь от своих мыслей. – Ага, – усмехается Рыжая. – Меня выписали из больницы. Приехали твои родители. И всем захотелось на нее посмотреть, перепеленать. Там была целая очередь. Я тихо рассмеялся, представив все так живо. – Так вот, она намочила пеленку, и начался бой – кто же первым удостоится этой чести. Катю развернули. В доме жара, чтобы не простыл ребенок. И стоило убрать ткань, она тут же начинает кричать. Это фото сделал Егор. Понятия не имею, как он додумался. Но фотография… Она протянула руку и коснулась лба нашей дочери. Провела пальцем по крохотной складке. – Я очень люблю это фото. Наверное, больше всех остальных, поэтому поставила его первым. Многие из последующих фотографий были похожи на первый снимок. Катя спала. Держала чей-то взрослый палец. Она была на руках у дедушек и бабушек. Затем я открыл еще одно фото. То самое, где Милана держит на руках Катю со спины, и солнечно-рыжие завитки украшают крохотную макушку. – Его сделала твоя мама. В горле образовался ком, и я повернулся к Рыжей. – То самое фото… – Что? – она рассеянно заглянула в мои глаза. – Мне нравится, как оно смотрится в большом формате. Не знаю, почему я выбрал такую пытку, когда мама предлагала другие фотки. Ведь желание увидеть дочь раздирало грудную клетку, сводило с ума. Наверное, так я себя наказывал за совершенное. – Богдан, – она внезапно накрыла своей ладошкой мою, и стало еще больнее. – Когда я узнал, что рак отступил и стал отцом, я думал только о возвращении. Как проклятый работал на реабилитации. Истязал тело. И когда смог хоть как-то ходить, я поставил точку и принял решение. Вряд ли станет лучше, но я хотя бы… Договорить я не смог. Потому что Рыжая бросилась вперед и… обняла меня. Было стойкое ощущение, что я вернулся домой. Наконец-то.