Глава 41

Милана Суетясь на полу в гостиной, я отказываюсь смотреть на маму. После вчерашних посиделок с Богданом и тех объятий, с которыми я накинулась на него, у меня в голове творился хаос. И пока я с ним не разберусь… – Значит, вы вчера гуляли? – мама в очередной раз отвлекает меня от мыслей. – Ага. Погуляли. Поговорили, – пожимаю плечом, собирая игрушки в контейнер, пока мои пальцы дрожат. Вчера мы делали это с ним – убирали на полу. Я отчаянно отбивалась от воспоминаний трехлетней давности и строила новые. И что теперь? В этой квартире я «вижу» его то тут, то там. – Вот как, – подначивает мама с особым тоном своего голоса. – И как поговорили? Я останавливаюсь и поднимаю на нее взгляд. – Что это за насмешки в твоем голосе? – Не было таких, – всерьез отвечает она, а у глаз собрались лучики морщин. – Сама невинность, как же. Поднимаюсь с пола, убираю контейнер и киваю на кухню. – Нужно заняться ужином. Полчаса назад Катя уснула, и я принялась за уборку, не теряя времени, а мама решила остаться на ночь, чтобы завтра не ехать рано утром. Мама следует за мной и встает рядом у кухонных шкафов. – Я справлюсь, – говорю, не смотря на нее, прикидывая в уме план готовки, так как хочу сварить еще и суп на обед. – Дочь, – зовет мама, и я бросаю на нее короткий взгляд. – М? Ее глаза полны родительской нежности. Думаю, я так же смотрю на свою дочь. Значит, моя девочка видит точно такой же взгляд, обращенный к ней. Наверное, поэтому она улыбается в такие моменты и тянется обнимать. – Что случилось? – спрашивает она, обхватив ладонями мои плечи и разворачивая к себе полностью. – Я же… – Ты сказала, да, – соглашается она. – Но ты сказала мне то, что можно ответить всем подряд. – Ц… мам, – я закатываю глаза и пытаюсь отвернуться, но у меня это никогда не получалось. – Ты сама не своя с момента, как он вернулся. Такое можно понять. Мы все взволнованы, поверь. Но после вашей встречи… Я волнуюсь, Милана. Откуда у матерей такие инстинкты? Столько пронзительной способности распознавать эмоции своих детей. И точно знать, когда задавать вопросы, а главное – какие. Растерянно отвожу взгляд, который снова возвращается к материнским глазам. – Я сейчас и правда не знаю, что думать и как быть. Она кивает и делает шаг назад. – Давай мы с тобой нальем по чашке чая и поговорим? – Я должна… – Ужин никуда не денется. Времени вагон. Опустив плечи, я соглашаюсь, и, когда сажусь за стол, мама улыбается, подбадривая. Всю прошедшую неделю я избегала разговоров о Богдане. И, наверное, стоит начать сначала. – Тебе Алевтина Викторовна ничего не рассказала? – Нет. Я обхватываю чашку обеими руками, но горячая керамика не отпугивает. Мои пальцы отчего-то заледенели, поэтому я их согреваю. – Он рассказал мне. – Почему ушел? Я киваю, плотнее прижимая пальцы. – У него был рак. – Что? – мама резко откидывается на спинку стула и смотрит не моргая. Словно ждет опровержения моих слов. – Из-за травмы между позвонками образовалась опухоль. Это я вычитала в интернете, когда он назвал диагноз. Сейчас стадия ремиссии. – Боже мой, – шепчет она. – Бедный мальчик. – Он ушел, потому что мог не вернуться вовсе. И я так на него злюсь. Даже понимая замысел, я вне себя от ярости. – Ох, солнышко мое, – она накрывает мои ладони. – И я не буду его жалеть. Ни тогда, когда он думал, что я готова лить слезы из-за «большого мальчика», ни сейчас… – выходит с надрывом, почти грубо. Но мама лишь грустно улыбается и кивает. – Правильно. Жалость – это не то, что нужно испытывать в данном случае. Он ведь жив. Кто сожалеет о жизни? Подняв руку, я быстро стираю слезы. – Но самое… Вчера он как ни в чем не бывало говорит, что, если он снова пропадет, то я буду знать… как он, – я начинаю задыхаться от слез и эмоций. – Как он может… Он не имеет права говорить такое. Тем более сейчас, когда наша дочь только что обрела отца… Всхлипы переходят в рыдания. И мама встает из-за стола. Обходит его и обнимает меня. – Поплачь, милая. Это помогает отпустить боль, чтобы потом улыбаться ярче всех. Пока я прихожу в себя, она стоит, покачиваясь вместе со мной. – Он сильный парень. Таким и должен быть папа для нашей Катюши. Когда я успокаиваюсь окончательно, мама отпускает меня и садится за стол. – К какому решению вы пришли? – Ну, – я стираю остатки слез салфеткой, – он будет приезжать к нам. Видеться с Катей. Я не знаю, каким еще может быть решение. Она сейчас слишком маленькая, чтобы, например, оставаться с ним на выходные. От этой мысли меня воротит. Сама не знаю почему. Но стоит подумать о дальнейшей жизни – ничего не выстраивается в одну картинку. Как бы я ни пыталась представить… все рассыпается. Кажется неправильным и глупым. – Так, – она садится прямо, и ее взгляд и тон становятся строгими. – Что? – я сразу же напрягаюсь. – Еще рано, я понимаю. Но ты не думала о том, чтобы возобновить… – О нет, – сразу останавливаю ее мысль и встаю из-за стола. – Я так и знала, что ты к этому все приведешь, мам. Я в эту реку ступала. Накупалась вдоволь, забеременела и чуть не утонула. И хоть я плавать и научилась, купаться снова не пойду. Разворачиваюсь и иду к холодильнику, психуя и не веря, что она всерьез заговорила о нас с Богданом. «Будто ты не думала», – напоминает мой же внутренний голос. Но я глуха и слепа. – Реку? – раздается за спиной мамин голос, затем следует смех. – Господи, она сказала «реку»… – Я не слышу тебя. И не реагирую на твои подколы. Но мама продолжает хохотать, а я начинаю готовить, чувствуя, как дрожит уголок моих губ. «Я что, и правда сказала про реку?» Ранним утром понедельника я проснулась не по будильнику. И нет, меня не разбудила дочь. Я проснулась от того, что мой мозг не отдохнул за эту ночь. Во-первых, мне снилась какая-то ерунда. Во-вторых, когда я посмотрела на время, то сомкнуть глаз уже не смогла. Поэтому просто лежала, упиваясь собственными мыслями. Сама не знаю, почему меня так штормит. Подумаешь, бывшие. Что такого? Многие бывшие воспитывают детей. И при этом нормально общаются, без всяких мозговых штурмов. Так почему у меня все не слава богу? Или дело в том, как мы расстались? Посмотрев в очередной раз на часы, я отключаю будильник, чтобы не потревожить маму и дочь, и встаю. Накинув халат, я выхожу из спальни и двигаюсь на кухню, но почему-то останавливаюсь у двери в комнату Кати. Нажимаю на ручку и вхожу. Обычно я так не поступаю. Но сегодня… Дочь спит на боку, а одеяло лежит за ней, собранное в комок. В руках – бессменная игрушка. На губах расплывается улыбка. Но, когда я накидываю одеяло на ее крошечное тело и глажу по волосам, мою ладонь обжигает жар. – Только не это, – шепчу и быстро выхожу из спальни. Катя болела за эти два года не так часто. Но, как и прежде, сердце разрывается, вспоминая эти дни и осоловелые глазки. Я вхожу к маме, и она тут же поднимает голову. – Милана? – Прости, что разбудила. Катя, похоже, приболела. – Правда? Ох, – она садится. Тоже надевает халат и идет за мной. Трогает лоб внучки. – Жар не сильный. Пока спит – пусть. Не будем будить. А как проснется, нужно измерить температуру. – Я не поеду на работу, – заявляю, выйдя из спальни дочери и оставив дверь приоткрытой. – Ну что, я, по-твоему, не справлюсь с внучкой, воспитав двух детей и твоего отца? В грудную клетку снова вгрызается собственная беспомощность. – Больше не могу, мам, – отчего-то начинаю плакать. – Оставлять ее, просить тебя. Знаю, что ты не против. Но это не норма. Ты таскаешься по городу ранним утром или по вечерам, покидаешь папу. Я на уроках тоже не могу до конца нормально работать. Все это… неправильно. Я жду, что она в своей манере станет отговаривать или что-то в этом роде. Но мама обнимает меня и похлопывает по спине. – Ты должна обо всем подумать и принять верное решение не для кого-то, а для себя и дочери. Я звоню в школу. Предупреждаю о том, что не выйду, и назначаю встречу с Валенсией, так как подсознательно решение было принято мной почти сразу, и жду пробуждения Кати. Когда она появляется на кухне – сонная, вялая и сиплая, – мое сердце почти разрывается. – Иди ко мне, мое солнышко. Дочка садится на мои колени и сразу же обнимает. – По-моему, она стала еще горячее. – Давай, – мама протягивает градусник, и через пять минут я вызываю врача на дом. Алевтина Викторовна оформила нам с дочерью ДМС и не принимала отказов, когда я пыталась протестовать. Поэтому я звоню педиатру и жду ее в течение тридцати минут. А когда в дверь звонят и мама идет открывать ее, в гостиной появляется не врач. В комнату входит взъерошенный и напуганный Богдан. А виновница его появления тут же собирается домой. – Папа звонил, поеду я тогда. Я хочу поспорить с ней. Поругать. Но крошка в моих руках, накрытая ее любимым одеялом, остужает пыл. Фетисов садится в кресло, чтобы видеть нас с Катей, и ни слова не произносит. Мне почему-то кажется, что он дрожит. Когда дверь в квартиру захлопывается, нас окружает лишь тяжелое сопение дочери. – Что с ней? – наконец спрашивает он, едва шевеля губами и белый как мел. – Приболела. А с тобой? Тоже заболел? – У меня сейчас сердце остановится, – все еще смотря на Катю, испуганно признается он. – Па? – подает голосок дочь и поворачивает к нему голову. – Папа тоже здесь, милая, – улыбаюсь я, смотря на этих двоих. Как бы мне не пришлось вызывать реаниматолога.