Глава 42

Богдан Когда машина подъехала к моему дому, я не сразу взялся за ручку двери. Даже не отреагировал на то, что движение прекратилось. Так же, как и не сразу сел в машину, когда вышел на улицу из дома, где жили две мои рыжие девочки. Этот день… он был самым сумасшедшим. Сердце все еще колотилось о ребра. Я бы проживал эти минуты снова и снова. Только бы не уходить от них. Не уезжать. Водительская дверь хлопнула, выводя из состояния транса. Затем дверь с моей стороны открылась. – Мы приехали. – Спасибо. С трудом вылезаю из машины и, попрощавшись с Максом, разворачиваюсь к дому. Там же справа замечаю автомобиль родителей и маму в окне гостиной. За эти три года она словно постарела на десять лет. Конечно, новость о рождении внучки их с отцом приободрила. Мама поняла и то, что я поставил себе цель выйти из клиники здоровым. Обрадовалась. Но мы понимали – шанс не стопроцентный. Однако я нахожусь здесь и сейчас. Значит, я все-таки смог. Но ощущение, что эта бомба замедленного действия тикает прямо за спиной, никуда не ушло. Когда она рванет и рванет ли вообще – неизвестно. Наверное, поэтому мама все делала с осторожностью. Словно боялась быть счастливой. Радоваться в полную силу. Боялась вспугнуть судьбу и все испортить. Послав ей мимолетную улыбку, я опираюсь на трость и иду в дом. Прогуляться бы, но сегодня слишком болят ноги и спина. Устал сильнее обычного, поэтому предпочту отдых. Тем более в понедельник мне предстоит поездка в клинику. Надеюсь, Николай свободен и поможет мне с занятиями. Вхожу в дом и наблюдаю за тем, как мама подходит ко мне. Обнимает и кивает на диван. – Ты ел? – Да, – замечаю поднос с двумя чайными парами. – Но с тобой чай выпью. Давно ждешь? – Не очень. Зоя составила компанию. Каждый из нас опускается в кресло, и мама не выдерживает. Улыбается. – Виделся с Миланой и Катюшей? – Да. Изнутри все будто лучится. Говорить о них так приятно. Так ново. – Как все прошло? – не отступает она. – На удивление отлично. Я представлял все эти встречи иначе. Думал, дочь полгода будет бегать от меня в слезах. Мама хохочет. – Дети все чувствуют. К тому же Милана дала Кате понять, что ты ее папа, задолго до того, как она увидела тебя воочию. А ведь могла поступить иначе. Спрятать ее от моего мира. Я бы вряд ли узнал, что стал отцом, не будь она той женщиной, которую я так легко полюбил. – Да уж, – откидываюсь на спинку кресла и словно утопаю в нем. Тело здорово болит. Кажется, что боль усиливается с каждой секундой. Я прикрываю глаза, пытаясь сконцентрироваться и понять, куда отдает больше всего. Но у меня не выходит. Сигналы идут отовсюду, и я сдаюсь. – Ты в порядке? – мамин голос звучит тише, словно я пытаюсь спать, а она не очень хочет мне мешать. – Ага. Просто с непривычки переборщил с нагрузкой. – Богдан… – пытается попросить меня беречь себя, но сейчас не очень хочется слышать фразы, которые я заучил до малейшей эмоциональной детали в каждом слоге. Я перебиваю ее. Надеюсь, что не очень грубо. – Знаю. Буду. Она вздыхает. Затем, не открывая глаз, я слышу, как она пьет чай, к которому я пока что даже не притронулся. Мне кажется, что мышцы ослабли настолько, что поднять чашку составит огромный труд. Даже шевелиться не хочется. – Во сколько ты в понедельник едешь? – я напрягаюсь от ее вопроса и приоткрываю один глаз. – Я сам. – Сынок, я… – мама сомневается всего секунду, но кивает. – Конечно, как скажешь. Я передам документы с водителем. – Спасибо. Она пытается улыбнуться, но закрывает рот чашкой до того, как попытка проваливается. – Я правда благодарен тебе, мам. Она замирает с чашкой в руке, и, когда ставит ее на блюдце, рука дрожит так сильно, что фарфор сталкивается со звонким «дзынь-дзынь». – Ты не должен меня благодарить, сынок. – Но и принимать как должное твою и отцовскую помощь я не могу. Она замирает, опустив голову. Затем резко поднимает руку, смотрит на часы и встает с кресла. – Забыла, что должна бежать. Прости. – Конечно, – подыгрываю ей. – Ты не подумай… – сбивчиво поясняет. – Я просто… – Мам, все в порядке. Я планирую отдохнуть после горячей ванны. Вряд ли буду хорошим собеседником в ближайшие сутки. Мама останавливается рядом со мной и крепко сжимает кожаный ремешок сумочки. – Любая мать забрала бы болезни своего ребенка, если бы могла. Но я не могу, – ее губы дрожат, а глаза краснеют, но слез нет. Сажусь прямо и беру ее ладонь в свою руку. – Я со всем справлюсь, а ты будь здорова, пожалуйста. Она порывается что-то сказать, но я вижу, что мама будто на грани. Поэтому она склоняется, целует меня в щеку, крепко обняв, и уходит. Я падаю обратно и долго сижу в кресле, пока ко мне не выходит Зоя Лукьяновна. – Богдан, а ты чего здесь? – Собираюсь с мыслями. – Как ты, сынок? Она занимает мамино место. Причем кажется, что речь не только о кресле. Эта женщина так долго в моей жизни, что стала действительно родным человеком. И, наверное, я не могу быть с мамой откровенным до конца, ведь она «прожила» со мной эти три года. С нее достаточно переживаний. Оттого я говорю, что чувствую, именно Зое Лукьяновне. – Если честно, я сам не знаю. – Что это значит? – Ну… я вернулся обратно, но чувство, что я чужой, такое живое. Будто я ко всему важному опоздал. – Ты о Кате? – Не знаю. Наверное, обо всем сразу. Я уезжал навсегда. Хотел верить, что вернусь, но на самом деле не верил, Зоя Лукьяновна. Она тянется к моей руке и улыбается, накрыв мою ладонь. – Я верила за нас двоих. Твои родители верили. – Вы же не знали, куда и почему я уехал. – Было нетрудно догадаться, что все стало слишком плохо. Я не хотела думать о… – она мнется, словно подбирая другое слово. – О раке? – подсказываю. – Да. Но сердцу было неспокойно. И все же я тебя ждала. – Спасибо вам. – Было бы за что, – отмахивается она. – А Милане ты рассказал? – Не хотел говорить все. Она заставила меня. Зоя Лукьяновна начинает смеяться. – Эта девочка не ищет легких путей и не ждет, что все будет легко. Точное описание рыжей. – Вы общались с ней все это время? – Не часто. Но я была рада ее визитам, звонкам. Когда Катюша окрепла, она приезжала ко мне. Такие они хорошие обе. – Точно, – не могу сдержать улыбку. – И какие у тебя планы? – Вы о них или обо мне? – Да обо всем сразу. – Не знаю, – признаюсь, потому что давно смирился с тем, что в гонки мне не вернуться. – Я окончил бизнес-школу по просьбе отца на случай, если этот спорт мне наскучит. Но в итоге жил на гоночном треке всю свою жизнь. – Ты не можешь взять и отказаться от этого. Пусть не за рулем, но ты можешь все еще жить этим. – Вряд ли. На данный момент я не думаю ни о чем другом, кроме Миланы и дочери. Быть с ними – значит, мой путь – бизнес. Отец не молодеет. Рано или поздно я займу его пост. Раньше в моей голове все это звучало удручающе, но сейчас, когда я смирился, все кажется не так плохо. – Всему свое время, мой мальчик. Поднимайся наверх. – Ужинать не спущусь. – Я все организую, не переживай. Собравшись с силами, встаю. После отдыха тело кажется еще более уставшим. Поэтому я как следует вздыхаю, с трудом шевеля конечностями. – Я будто разваливающийся дед, господи. – Всем бы быть такими дедами, – машет она на меня рукой и уходит, смеясь. Воскресный день прошел незаметно. Наверное, потому что я провел его в своей комнате. Благо у Зои Лукьяновны был выходной. Иначе бы она заставила меня шевелиться и взбираться по лестнице на третий этаж снова и снова. Водитель мамы завез документы, и это был единственный раз, когда я с кем-то говорил за сутки. Хотя мониторил мессенджер каждые пять минут. Сейчас находиться в доме, полном воспоминаний о нас с Миланой, кажется пыткой. Впрочем, надеяться на что-то тоже не особенно радостно. Но мозг не остановить. Стоит ли мне рассказать ей о своих намерениях добиться взаимности? Или нужно просто действовать? В прошлый раз все вышло так спонтанно, что я и сам не заметил, как влюбился. Мы ведь не планировали. Мы просто были. Ранний подъем в понедельник напомнил о том, что я все еще живой и ленивый. Вставать не хотелось совсем, но, если бы меня не ждали в клинике, я бы просто выключил телефон. Вместо жалости к себе я сел. Немного размялся на постели. Затем медленно встал. «Все как доктор прописал». Приняв душ, привел себя в порядок. Сразу взял все необходимое, чтобы не подниматься снова, и спустился к завтраку. Сегодня я чувствовал себя гораздо лучше. Даже настроение улучшилось. – Вот и ты, уже хотела подниматься. Доброе утро. – Доброе утро, – поздоровался с Зоей Лукьяновной и новым поваром Алисой, которую рекомендовал Кай. – У меня встреча. Не хочу опаздывать. – Что с питанием? – поинтересовалась Зоя Лукьяновна. – Думаю, после обеда я вам передам список продуктов, если об этом скажет врач. А пока что я съем все, что вы для меня приготовили. – Как отдохнул? – Отлично, – отвечаю с набитым ртом, за что не получаю нагоняй. – Готов свернуть горы. Она смеется и выходит из столовой, сказав, что у нее много работы вместо веселья. А через пятнадцать минут я тоже покидаю дом. – В клинику, – прошу Макса и пристегиваюсь на заднем сиденье. Проверяю телефон. Заостряю внимание на том, что сейчас лишь восемь утра, и убираю смартфон. Мы с Миланой не договаривались о следующей встрече. Однако в этот раз я хочу сам задать вопрос. Но не успеваю застегнуть карман портфеля, как он начинает вибрировать. Номер незнаком. Но я все равно поднимаю трубку. – Алло, Богдан? – Да, это я. А кто вы? – Здравствуй. Это мама Миланы. – О… эм, здравствуйте, – отвечаю в замешательстве. – Что-то… – Катюша заболела… «Заболела», «заболела», «заболела» – словно эхо повторяется в моей голове. Моя дочь заболела. Чем она заболела? Почему это произошло? Я едва разлепляю губы, чтобы ответить ей хоть что-то, пока Мария Владимировна продолжает говорить. – Погодите, – прошу я ее остановиться. – Она заболела? – Да. Мы вызвали врача. Но что, если придется везти их с Миланой в больницу? Неправильно отправлять их на такси или в скорой. – Господи, я… уже… Макс, к Милане, – заставляю себя не кричать. – Срочно. – Ох, а ты не занят, да? – Нет. Я буду очень скоро. – Как хорошо, что ты не занят. Будем тебя ждать. – Конечно. Я буду очень скоро, – повторяю. Желание позвонить рыжей слишком большое. Но она с нашей малышкой. Должно быть, на нервах. Ей точно не до меня. – Макс… – Я пытаюсь, Богдан. Минут двадцать. – Хорошо. Двадцать – это хорошо. Но это было не так. Мне кажется, я чувствовал, как седеют мои волосы и умирают нервные клетки. Одна за другой, в счет секунд. Сколько вообще секунд в двадцати минутах? Я поднимался на этаж моих рыжих девочек почти подпрыгивая. И проклинал каждого, кто нажал на кнопку вызова лифта, потому что он останавливался снова и снова. Затем вылетел пулей из лифта и словно сумасшедший стучал в дверь. Ее открыла Мария Владимировна. В квартире стояла жуткая тишина. А может, это было к лучшему. Значит, Катя спит, а это хорошо, не так ли? Я вошел в гостиную так тихо, как только мог. Рыжая держала дочь на руках, а та спала, накрытая пледом. – Папа звонил, поеду я тогда, – сообщает мама Миланы, которую она провожает подозрительным взглядом. Я прохожу к креслу и опускаюсь в него, по-прежнему ничего не говоря. Я должен бы, но не могу. Все сейчас кажется другим. Восприятие усугубляется. Теперь дочь кажется слишком бледной, словно похудевшей на десять килограммов… но остановить тревогу я попросту не могу. И тут я чувствую, как меня трясет. Кто, как не я, знает о болезнях и дерьмовом самочувствии? Но все не так, как я думаю. Верно? – Что с ней? – спрашиваю, боясь услышать ответ. – Приболела, – это не успокаивает. Быть может, только слегка, и то вряд ли. – А с тобой? Тоже заболел? – У меня сейчас сердце остановится, – отвечаю ей, не спуская глаз с моей девочки. – Па? – слышится тонкий, но сиплый голос Кати, затем на меня смотрят ее прекрасные, слегка блестящие от болезни глаза. Даже сейчас, когда она чувствует себя ужасно, нашлись силы посмотреть на меня. Узнать. И позвать. – Папа тоже здесь, милая, – отвечает ей рыжая, и, когда я смотрю на нее, замечаю улыбку. Милана В целом картина была ясна. Прибывшая врач распознала признаки ОРВИ, дала рекомендации и попросила позвонить в пятницу. В случае экстренной ситуации – звать сразу же или ехать в клинику. За все то время, что врач находилась в квартире, Богдан ни слова не сказал. Он измерял гостиную шагами. Игнорировал звонивший не один раз телефон, и даже трость пострадала, когда он зацепился ею о ковер и чуть не упал. Его мельтешение могло бы и нервничать заставить, но… почему-то этого не произошло. Все было наоборот. Присутствие Фетисова сделало момент важным, подсказало, что я отныне не одна. В том плане, что моя дочь точно может посмотреть на отца, позвать его и просто улыбаться ему, когда тот в полуобмороке. – Вы ему ромашку заварите, – шепнула врач, прежде чем уйти. Катя лежала на диване, отказавшись уходить в спальню, когда я пошла провожать доктора. Но стоило вернуться – дочь уже укладывалась на колени Фетисова. Сердцу стало недостаточно места в грудной клетке, и потому я затормозила, чтобы перевести дыхание. То, как тонко дочь чувствовала Богдана, поражало и обезоруживало. Я хоть и указала на факт родства, он все равно был ей чужим. А она… только и делает, что сближается с ним с самой первой минуты. Засмотревшись на то, как Катя подкладывала плед под бока и с улыбкой взяла руку Фетисова, чтобы положить на свою крошечную голову, я не заметила, что мое присутствие больше не было тайной для мужчины, прожигающего меня острым взглядом. Наигранно поперхнувшись, я вошла, и дочь остановила на мне свои глазки. Они блестели и четко давали понять, что она болеет. – Как ты, солнышко? Вместо ответа она пожала плечиком и поморгала, когда я села на корточки у ее головы, но слишком близко к Богдану. Его аромат, который с годами будто не изменился, тут же скользнул внутрь моих легких. Захотелось задержать дыхание. То ли чтобы сохранить этот запах, то ли… чтобы больше не дышать им, как дышала в прошлом. – Ты слышала тетю-врача? – отрываю себя от мыслей о нем. – Нужно будет пить чаек. – И, – скривилась она, на что над моей головой послышался смешок. – А вот папа очень любит чай. – Да? – она задрала голову, оставаясь лежать на его коленях, и посмотрела на отца. – Просто обожаю, – подтвердил он. – И сейчас… – он кинул в меня быстрый взгляд, и я кивнула. – Сейчас я бы выпил огромную чашку чая. – И не! И не, ма-ма! – подскочила она и запрыгала на диване. – Нет-нет, никаких прыжков. Посиди с папой и покажи ему свою новую книжку. А я принесу чай сюда. Взяв книгу со стола, передаю ей в руки и, выпрямив ноги, выхожу. На пороге я снова слышу звонок его телефона, и почему-то так хочется знать, кто это. А главное – почему он не отвечает. Разозлившись на свои ужасающие мысли, я делаю ромашковый чай. Насыпаю в небольшую вазу мягкие овсяные пряники, так как у Кати болит горло, и иду в гостиную. На этот раз эти двое сидят поудобнее. Плечом к плечу. А книгу дочь листает, сидя на одном колене Богдана. – Нет, я должна заклеить сетчатку, – ворчу под нос так тихо, чтобы он меня точно не услышал. Столик на колесиках, поэтому я ставлю его у дивана и сажусь по другую сторону от дочери. И вот новая картинка нас втроем, которая будет меня преследовать в этой квартире. Класс! Дочь даже не кривится, когда пьет чай. Наоборот, мне кажется, она наслаждается, снова и снова поднимая свою маленькую чашку и подыгрывая своему отцу. С каждой прошедшей минутой Богдан успокаивается все больше, но напрягается, когда телефон вибрирует. – Слушай, это начинает раздражать. Ответь уже, – не выдерживаю я. – Это… – он смотрит на экран. – Неважно, – отмахивается и что-то нажимает. – Богдан, – я выгибаю бровь, когда он поднимает взгляд к моему лицу, но я не успеваю сказать что-то еще, потому что мне тоже звонят. И звонит мне его мама. – Если это… – Доброе утро, Алевтина Викторовна, – отвечаю я, сопоставив все произошедшее. – Доброе утро, Милана. Как Катюша? – Она приболела. Поэтому я осталась дома и вызвала врача. – О боже, – вздыхает она. – Как же так? Что-то серьезное? – Простыла, видимо. Горло болит, нос заложен. – Моя крошка, – расстроенно шепчет она. – А вы что-то хотели? Я смотрю на Фетисова, и он качает головой на мой вопрос, но выглядит побежденным. – Ах да, я ищу Богдана. Но он не отвечает. У него сегодня встреча с врачом. Нужно составить план реабилитации, а он не приехал. Ни врач, ни я не можем его найти. – Ну, я его нашла. Мама позвонила ему, и, видимо, он испугался. Так что приехал и сидит, пьет чай с Катей. Тишина на той стороне заставила улыбнуться. Я знаю, как мама Богдана болеет за отношения между ним и внучкой. – Позвоню врачу и попрошу перенести запись, – шепчет она. – Хорошо. – Позвони, пожалуйста, расскажи, как Катюша. – Конечно. Не волнуйтесь. – Это невозможно, ты же знаешь. – Тогда не волнуйтесь так сильно. – Ну, пока, – мнется она. – До свидания. Положив телефон на столик, я пронзаю Фетисова недовольным взглядом, за которым ни капли недовольства нет. Я знаю, что поход к врачу крайне важен, и злюсь на него. Но я так же вижу в этом жесте заботу, любовь, привязанность. – Попросим у мамы еще чаю? – переводит он стрелки. – Я вижу, ты вливаешься в роль весьма быстро. Он виновато улыбается и пожимает плечом. – Ни, – отказывается дочь от чая и вздыхает, видимо объевшись. – Тогда посиди немного, поиграй на диване, – подаю ей игрушки, отодвинув стол, и встаю. Взяв чашки, я киваю на выход из гостиной, и Богдан понимает. Он поднимается и идет за мной. На кухне я ополаскиваю посуду, он останавливается где-то там… за спиной. – Ты в порядке? – Конечно, – отвечаю ему, вытирая руки от воды и, развернувшись, облокачиваюсь на кухонные шкафчики. – Нужно было поехать к врачу. – Не вижу смысла обсуждать, Милана, – категорично заявляет он, а мне спорить не хочется. – Она сейчас уснет. Температуру врач не сбивала, потому что еще маленькая. – А когда станет больше? – Дам жаропонижающее. – У тебя все лекарства есть? Я могу отправить водителя. Только скажи. – Не стоит. У меня полная аптечка. – Хорошо. Твоя мама уехала, значит, ты останешься с Катей? – Ты о работе? – отчего-то удивляюсь я такой смене темы разговора. – Ну, она же приезжает, чтобы посидеть с внучкой, пока ты работаешь, разве нет? И словно меня ударили по лицу. – Это сейчас было обвинение? – аккуратно спрашиваю я. – Рыжая, я знаю, что так живут люди. Знаю, что деньги с неба не сыплются и все в этом духе. Я это знаю. Но я не понимаю, почему ты упираешься и… Я не осуждаю, – добавляет он, но меня это больше не волнует. – А ты не имеешь права осуждать, – отвечаю с напором. – Ты ушел. И плевать, что на то у тебя была причина. Ты ушел, Богдан. Я осталась. Родила дочь. Да, твои родители готовы купать внучку в золоте. И, чего уж таить правду, они делают это как могут. Но я мать. А еще я человек. Женщина со своими стремлениями. Да, это никуда не денется. Но я пошла и попробовала, потому что мне хочется знать, что я могу для своего ребенка сделать. Не будь этой квартиры, а дома у моей мамы потолще стены, я бы жила у нее. Работала. И видела бы свою дочь после пяти. – Милана, я же сказал, я не осуждаю… – Обвиняешь, – уточняю. – Потому что я делала то же самое, пытаясь работать эти несколько недель. Я уходила и, находясь вдали от дочери, не работала, а обвиняла себя. И я попросила Валенсию о встрече, чтобы попросить отсрочку на год. Когда Катя пойдет в садик, тогда я и пойду работать. Он принял мой выбор согласным кивком. Но я была не в себе сейчас. Эмоции внезапно стали объемнее и громче. – Я должна пойти и позаботиться о ней. А тебе стоит разобраться с реабилитацией. Позже мы обсудим варианты встреч, визитов и… – Визитов? – нахмурившись, переспросил Богдан. – Но ты ведь не будешь приезжать к нам внезапно. Я могу быть занята или не дома. – Эм… я… – он неожиданно ссутулился, переступил с ноги на ногу, прежде чем заговорить снова. – Я думал, что у тебя только школа из занятостей и дочь. Серьезно? Он сейчас пытается узнать у меня, не встречаюсь ли я с кем-то? Подавив эмоции, я решила не отвечать на вопрос. – В гостиной тишина. Думаю, Катя уснула. – Конечно. Тогда… позвонишь? Я переживаю. – Обязательно. В принципе можешь приехать сегодня-завтра. Но ты можешь заболеть. – Я приеду, – говорит решительно и, остановившись на пороге гостиной, смотрит на дочь, свернувшуюся калачиком под пледом в обнимку с игрушкой. Когда он обувается, я уже готова просто попрощаться, но Фетисов резко оборачивается. – Ты думала о нас? – Что? – Ну… о нас. Последнее время и до этого? Тоска расправила крылья и стала размахивать ими, словно пытаясь разжечь окончательно потухшие угли. – У меня была дочь, Богдан. Я не могла витать в облаках и на что-то надеяться. Решения были приняты нами обоими. Ты принял его чуть раньше. Я – позже. Поэтому нет, я не думала о нас. Он касается ладонью своего лица и трет его. – Ты права. Прости. Позвони мне, пожалуйста, – он переступает порог квартиры, но поворачивает голову и смотрит прямо в глаза. – Я считаю, что ты невероятная мама. – Спасибо, – произнесла на одном дыхании, смотря в его спину. Потому что он тут же ушел, больше не оборачиваясь. И как назло. Стоило вернуться к дочери и сесть рядом, я стала думать. О нас.