Глава 20.

Юля.

Массивная железная дверь за моей спиной громко хлопает. От ужасного звука я вздрагиваю и обхватываю свои плечи руками. В нос бьет запах сырости, плесени. Нерешительно прохожу к металлическому столу, стоящему посреди помещения, и сажусь на краешек стула.

Озираюсь по сторонам. До чего ужасное место. Но, наверное, так здесь быть и должно?

Дверь хлопает снова и я тут же встаю, впиваюсь взглядом в мужчину, одетого в полицейскую форму. Он заводит в комнату Ника, руки которого скованы наручниками.

Делаю шаг назад, глубоко и часто дыша. Смотрю на него во все глаза, пока полицейский провожает его к столу.

– Наручники убери, начальник, – просит Ник.

– Не положено, – получает равнодушный ответ. – У вас десять минут.

Трясу головой.

– Хорошо, спасибо... – еле слышно отвечаю стражу правопорядка и провожаю его встревоженным взглядом.

– Да садись. Что ты как от преступника от меня шарахаешься? – с ядовитой иронией произносит Никита. Крепче сжимаю челюсть и все же сажусь напротив него.

– А кто ты, если не преступник?

Фыркает недовольно.

– Я же никого не убил.

От этих слов по моей душе проносится холодок.

– Как ты смеешь говорить такое...? – шепчу одними губами, вглядываясь в знакомое когда-то лицо. Да, я любила Никиту. Или когда-то думала, что любила. Хотела детей от него. Но судьба оказалась ко мне благосклонна и не подарила нам с этим мужчиной общих детей. Только сейчас я понимаю, что Бог отвел, как говорится.

– Зачем ты это сделал, Ник? – скрываю волнение сухим деловым тоном голоса.

Пожимает плечами, отводит взгляд в сторону и неловко поправляет запястья, скованные наручниками.

– Проучить тебя хотел. Так нельзя, Юля. Я тебя ждал однажды с работы, видел как хахаль какой-то на дорогой тачке подвозил. В квартире твоей он отирался. А спустя неделю ты с ним в парке ошивалась. А о дочери ты не подумала? Ей каково, пока ты мужиков перебираешь?! – он отвернулся к маленькому окошку под самым потолком и втянул сырой воздух полной грудью. – Разозлился, психанул, Юль.

Я не могу поверить своим ушам. И он на полном серьезе все это несет. – Т-ты... Ты понимаешь, что совершил преступление...?

Ник психует и смиряет меня сверкающим взглядом:

– Я же не знал, что этот твой хахаль такую бурную деятельность развернет и весь город на уши поставит! Думал, позвоню потом, вечером или на следующий день, когда до тебя что-то дойдет. Аню, конечно, вернул бы...

Я закрываю глаза и начинаю растирать пальцами переносицу. В носу щиплет от бессилия и его непроходимой тупости. Но Никита останавливаться не думает, добивает меня своей просьбой:

– Забери заявление, Юль. – бессовестно просит, не добавляя даже «пожалуйста».

Поднимаю глаза. Смотрю долго, пытливо.

– Я заберу. – Вижу, как он с облегчением выдыхает. – Но это уже ничего не изменит. Возбуждено уголовное дело, и наличие в нем моего заявления уже не так уж и важно.

Ник злится. Он в ярости. Скулы играют, а бессовестное лицо идет яркими красными пятнами.

– Нужно учиться отвечать за свои поступки, Никит.

Поднимаюсь со стула, еще раз оглядывая его. Ник прощаться со мной не спешит. Кажется, он потерял интерес в тот же момент, как понял, что помочь ему уже не смогу.

– Я надеюсь, что мы больше никогда не увидимся, – заключаю я коротко и беспристрастно.

– Да нужна ты мне больно, – выплевывает, предпочитая прятать взгляд, в котором лишь на миг мелькает чувство вины.

Я выхожу из отделения, и бесцельно иду по зимним, заснеженным улицам. Любуюсь утренним солнцем, а ноги сами собой приводят к знакомой высотке.

Поднимаюсь, показывая пропуск на проходной. Обнаруживаю приемную Вадима открытой, а в его офисе Андрея Борисовича, его заместителя.

– Доброе утро, – улыбаюсь несмело, просовываю голову в кабинет. – Можно зайти на минутку?

– Юленька, – кивает, с трудом отрываясь от кипы бумаг на столе. Выглядит замыленым и уставшим, наверняка зашивается здесь без Вадима. Да и из меня помощница вышла на троечку. Вон сколько дней уже на работе не появлялась.

Я осторожно ступаю по паркетному полу, оглядывая каждую мелочь. Кажется, пытаюсь запомнить. Оставить в памяти все, что имеет какое-то отношение к боссу.

Копошусь в сумочке, пока Андрей Борисович добродушно спрашивает меня: – Как там наш шеф? Не заходила сегодня к нему? Вчера в себя пришел. Дыхание сбивается, пульс становится гораздо отчетливей.

– Пришел...?

– Да, – кивает уверенно. – Все в порядке. – смеется немного. – Стоило только жене приехать, тут же как новенький стал.

Я тянул уголки губ в ответной улыбке, и лишь Господь знает, с каким трудом мне сейчас дается эта эмоция.

Я прекрасно осведомлена о состоянии Везерского. И хоть в больнице появляться больше не смела, но звонила туда каждый час, даже ночью.

На душе кошки скребут. Хотя, о чем это я? Они давно уже порвали все в клочья там острыми, ядовитым когтями.

– Очень рада, что с ним все хорошо, – давлю неестественно ровно. И кладу наконец перед мужчиной бумагу.

Он неспешно надевает очки, берет листок в руку, бегло читает, а потом поднимает на меня вопросительный взгляд:

– Юленька, а это что, собственно говоря, такое?

– Мое заявление об уходе, – твердо произношу, глядя Андрею Федоровичу в глаза.

– Я вижу, что заявление, а что случилось то? Я думал, что вы с Вадимом Сергеевичем отлично поладили.

Более чем.

– У меня... личные обстоятельства. Вы ведь наверное знаете, что пришлось пережить в последнее время. Моя дочь... И в общем... Подпишите, пожалуйста.

– Ну я даже не знаю. Может, дождешься пока Везерский вернется и сам все подпишет?

– Вадим Сергеевич не против, – вру я напропалую. – Он в курсе и дает свое согласие.

Мужчина вздыхает и совершенно точно что-то обдумывает.

Конечно, Вадиму я ничего о своем уходе не говорила. И в больницу после того, как встретила там его беременную жену, больше не возвращалась.

Но, думаю, он действительно будет не против. Так всем будет легче. Может быть для него тот наш поцелуй и не значил совсем ничего, а для меня он означал слишком многое. Для меня все это - слишком многое означало. Вадим сделал уже для меня столько, что пора его в ранг святых возводить.

Только вот я не хочу быть больше девочкой, которую нужно постоянно спасть. А тем более не хочу мозолить ему глаза, пока дома его будет ждать беременная жена.

– Ну-у-у что ж... – тянет Андрей Борисович и ставит на листке размашистую подпись. – Очень жаль, – еще раз оглядывает меня. – Очень жаль, Юленька. Расчетные в бухгалтерии заберете?

Облизываю пересохшие от волнения губы и киваю в ответ. Вежливо благодарю и бегу из этого офиса и этого здания со всех ног. Специально быстрее, чем следует. Чтобы не передумать.

Вадим.

– Красиво, да? Тебе нравится? – щебечет Инга, примеряя к детской кроватке какие-то рюшечки.

– Мхм, – хмыкаю отрешенно, утыкаясь обратно в свой ноутбук. Полноценно работать врачи пока запретили, выписали только вчера, но хоть так держать руку на пульсе.

– И мне нравится... – с придыханием шепчет Инга, оборачивается и смотрит завороженно. Подходит, усаживаясь ко мне на колени. По-хозяйски убирает ноутбук в сторону. Мне это не нравится, но останавливать ее не спешу. Она вообще стала многое себе позволять, а я с ней стал слишком мягок.

Мне, например, кажется, что для кроваток и прочей атрибуции, пока еще слишком рано. Но Инга считает иначе, и переубеждать ее я не спешу.

Она мать моего будущего ребенка, не представляю как можно вести себя по- другому.

Инга заглядывает в глаза, нежно обвивая шею рукам, подбирает под себя ноги.

– Я так счастлива, – шепчет мне на ухо. – А кого ты больше хочешь, мальчика или девочку?

Этот вопрос больно царапает что-то в душе. Я вспоминаю солнечную малыху, дочку Снегурки, ее круглые щечки и темные умненькие глаза, и так тоскливо становится. Хоть волком вой.

– Наверное, девочку... – задумчиво отвечаю, а про себя добавляю, что она обязательно должна быть похожа на эту малышку.

Инга удивленно отстраняется от меня:

– Да? Я всегда думала, что ты хочешь мальчика. Наследника.

– Ин, на самом деле мне все равно. И мальчика и девочку я буду любить одинаково. Извини, все тело еще болит.

Ссаживаю ее с колен, и беру ноут обратно. Инга явно не осталась довольна, морщит свой носик и придирчиво глядит на меня.

– Я вообще-то скучаю. Как вернулась, между нами ничего еще не было. А знаешь, как беременным девушкам хочется близости? – проводит ноготками по моему плечу под футболкой.

– А где она должна была состояться? В больнице? Могла бы оседлать меня, пока в коме валялся.

Фыркает раздраженно и за свой сарказм мне становится стыдно.

– Прости, Ин, – сухо давлю, и понимаю, что желания собственная жена у меня не вызывает уже очень давно.

Очень, Везерский? Примерно с тех пор, как Юлю Морозову на работу взял, да?

Злюсь на себя за то, что до сих пор не могу выкинуть ее из своей головы. Зам позвонил на следующий день, как я пришел в себя. Сказал, что Морозова принесла заявление по собственному желанию.

И, если честно, чего-то подобного, я от нее ожидал. После нашего поцелуя в машине, и беременной Инги в палате, Юля бы не осталась моей подчиненной.

Сдержал порыв немедленно ее разыскать и попытаться все объяснить, и решил, что Юлю Морозову просто надо забыть.

А внутри что-то продолжало зудеть. Сердце все просилось куда-то поближе к этой девчонке. И меня это добивало, бесило, из себя выводило.

Ну найду я ее. Заявлюсь к ней на порог. И что дальше? «Прости, что не сказал о жене?»

А какой смысл вообще извиняться, если менять я ничего не намерен? Что это изменит для Юли? Пусть лучше считает меня обманщиком и подонком. Если я не ошибся, и Снегурка действительно в меня влюблена, так ей будет легче забыть.