Глава 27.

Марк.

Знакомое уже волнение рассекает каждую нервную клетку. Я вспоминаю то утро, когда спешил к Даше в общагу.

В голове, как кадры из киноленты, мелькают картинки из прошлого. Помню тот букет красных роз, что всучил со злости Дашкиной соседке по комнате.

Помню, с какой яростью на душе тогда жил. Как искал ее в каждой прохожей. Как находить и утешать себя умудрялся. А потом умирал раз за разом от больного понимания, что ее никто не способен уже заменить.

Помню, как убеждал себя в глупости и бредовости своих мыслей. Ночь. Одна только ночь! А такой занозой в сердце засела. И ныла. И ныла все эти годы. Гноилась незнанием и обманом.

Смотрю на дверь больничной палаты. Там, за ней, мои девочки. Две моих девочки.

— Дашка… — я ухмыляюсь, смотрю себе под ноги, и сам не веря, трясу головой. Подумала, что я обманул тебя, да? Решила, что я без пяти минут как женат?

И я ее не виню. Арина умеет быть убедительной. Но зудящее чувство внутри не дает успокоиться и режет рассудок вопросами – почему не вернулась? Не спросила меня? Зачем рубить, уезжать сразу же? Зачем исчезать без следа?

И сам, конечно, хорош. Я ведь в «парня» поверил. Искать не стал даже. Вот и она в «невесту» поверила.

Делаю вдох и смотрю на большую куклу в руке. Это для Ритки.

У куклы большие глаза - изумруды и темные блестящие волосы. Точеное личико с выразительными бровями и красиво очерченными губами.

А еще кукла до пугающего ужаса похожа на балеринку.

Я обхватываю куклу сильнее, а свободной рукой тихо стучу по двери.

Ответа не дожидаюсь. Приоткрываю.

— Ой! Марк! — встрепенувшимся шёпотом говорит Марья Георгиевна, Дашкина мама.

Сама же Дашка сидя спит прямо на стуле возле окна. Уложила руку на подоконник, а на нее свою голову. Волосы растрепались, на лице такое беззаботное выражение. Реснички подрагивают.

Загляделся невольно. Спрятал улыбку. Перевел взгляд на Ритку.

Ну просто сонное девичье царство!

— Здравствуйте, Марья Георгиевна, — улыбнулся я женщине. Та отложила в сторонку газету, тихо поднялась на ноги и на цыпочках проследовала к двери.

Куклу из моих рук забрала. А сама взглядом в коридор указала. Дверь за нами бесшумно прикрыла.

— Марк, — выдавила усталую полуулыбку. — Скажите, что у вас с моей дочерью? — без прелюдий спросила меня прямо в лоб. — Я все понимаю, но Рита... Малышка еще совсем. И она ведь привяжется... Потом тосковать по Вам будет...

— Марья Георгиевна, — я усмехнулся и даже слегка стушевался. — У меня на Вашу дочь самые серьезные планы. Но она пока об этом не знает.

Женщина подняла брови в немом удивлении. Улыбнулась. Зарделась.

— И на Вашу внучку, кстати говоря, тоже, — заверил ее, решив не рассказывать, что мне Ритка совсем не чужая, оказывается. Кажется, будет правильным, если Даша своей маме сама об этом расскажет, когда придет время.

Марья Георгиевна расчувствовалась, но явно рада была.

Торопливо взяла меня за ладонь и сжала легонько.

— Марк, я надеюсь, у вас все получится! — пылко заверила. Было заметно, как сильно и искренне она за дочку переживает. — Знаете, если бы Игорь, Дашкин отец, был бы жив, он бы то же самое Вам сказал!

— Игорь, — повторил я на автомате. — Дарья Игоревна… Маргарита Игоревна...

Женщина непонимающе свела брови, оглядывая меня.

А я уже чувствовал, как губы сами собой расползаются в широкой улыбке. Дурак! Ну и дурак ты, Дворецкий!

— Марья Георгиевна, а у Риты отчество деда, да?

— Ну-у да-а… — удивленно ответила женщина. — Даша ведь никому имя отца так и не сказала тогда…

Сейчас мне хотелось расцеловать Дашкину маму.

За грудиной свербело мягкое, приятное чувство! Деталь за деталью, я собирал пазл нашего прошлого по кусочкам, и он наконец-то образовывал истинную картину!

Увидев, мое радостное смятение, женщина не стала расспрашивать. Поправила свою кофточку, и огляделась по сторонам.

— Ладно. Я пойду… кофе попью. Тут буду. В столовой, внизу. Пусть Даша меня не теряет, если что…

Послал Марье Георгиевне взгляд, наполненный благодарностью, и прошел обратно в палату.

Остановился возле кровати. Присел. Осторожно положил рядом с девочкой куклу. Провел по рыженьким волосам.

Чувствовал ведь. С самого начала все чувствовал. Знал, что меня к этому ребенку тянет, словно магнитом. Понимал, что забралась маленькая егоза в мое сердце и больше оттуда ее не выдрать ничем. Теперь навсегда.

Коснулся крохотных пальчиков Ритки и сжал их легонько.

Я держал за руку свою дочь.

Держал свою дочь…

Утонув в километрах сентиментальности, все же заставил себя подняться с кровати. В голове раздавалось эхо своих же шагов.

Приблизился к Дашке. Сел на корточки возле нее. Вгляделся в лицо. Осторожно, почти невесомым движением, убрал со лба прядку волос.

Но она тут же проснулась. Распахнула свои зеленые изумруды, и уставилась на меня, как на призрака воплоти.

— Марк… — хрипло со сна прошептала. — Я все тебе объясню… — взгляд тут же наполнился виной и стыдом.

Я улыбнулся.

— Не надо ничего объяснять, — так же тихо ответил. Встал на ноги и потянул ее за руку.

— Что ты… Что ты делаешь? — обескураженно смотрела во все глаза на меня. Немного испуганно. Немного растерянно. — А где… — огляделась по сторонам. — А где моя мама?

— Твоя мама в столовой пьет кофе.

— Марк, всё это… Всё это сложно… — сглотнула с тяжестью и взгляд отвела.

Я продолжал наступать, пока Дашка неосознанно делала маленькие шажочки назад, утопая в своих собственных мыслях и не замечая вокруг ничего.

Уперлась под моим натиском в дверь ванной комнаты.

Я открыл, и практически заставил ее туда провалиться, оставляя нас наедине наконец.

— Я даже не знаю, поймешь ли ты… Мне надо столько тебе объяснить…! — с обречением выдохнула. И, кажется, только потом заметила мою неугасающую улыбку. — Что ты… Почему ты так смотришь? Марк…? Что ты делаешь…? — распахнула заспанные глаза, ощутив, что мое тело впечатывается в нее.

— Потом все объяснения, Даша… — выдохнул ей прямо в губы. — И только попробуй меня снова ударить, — шутливо предупредил перед тем, как предохранители с моих тормозов были сорваны окончательно.

Воздух вокруг нас будто прошибло электрическими разрядами. В ванной выключен свет, и мы почти не видим друг друга, но для сумасшедших сверкающих взглядов освещение и не нужно.

Впился в мягкие пухлые губы. Со страстью и с нежностью. Тонны эмоций обрушились на меня горячей лавиной.

— Дашка… — шептал, кусая, лаская ее. — Моя балеринка…

В первый миг Дашка остолбенела.

А уже спустя пару секунд поддалась жадному натиску. Словно отбросила все сомнения, и сама набросилась на меня с неуемным энтузиазмом.

Обвила шею нежными пальчиками. Наши влажные языки сплелись в танце страсти. Танце любви.

Мы изучали, дышали, горели друг другом.

— Марк, что же мы… Что же мы… — прерывисто дышала мне в губы.

Я отстранился, зажал ладонью ее пухлые губки. Получил возмущенный взгляд и улыбнулся. Прильнул губами к шее под воротом платья.

— Марк! — промычала мне прямо в ладонь балеринка.

Но я продолжал. Запах ее кожи кружил голову, наливал все тело жгучим желанием. Сердце качало кровь с удвоенной силой, отдавая тяжелым пульсом в затуманенных мыслях.

Дашка запрокинула голову выше, уже сама подставляясь под мои поцелуи.

Проложил дорожку из них от ложбинки груди и до уха. И шепотом произнес:

— Я люблю тебя. И все эти годы любил.

Изумрудный взгляд подёрнуло влагой, растерянностью, шокированным неверием.

Убрал руку с ее приоткрытого рта.

— И ты даже не представляешь, как сильно я счастлив, что Ритка моя. Ведь моя…? Моя, Даш?

Уперся лбом в ее лоб. Сверлил взглядом. Тяжелым. Требующим ответов.

— Твоя… — прошептала на выдохе.

Сжал руками ее талию посильнее от переизбытка эмоций. Готов был кричать, рычать! Выплескивать все то, что бушевало шквалом внутри. Дашка ойкнула тихо, вероятно сжал слишком сильно.

— Марк, я… — затрясла головой. — Тогда все так сложно было… Запутанно.

— Я знаю про Арину. Знаю, что она сказала тебе.

— Знаешь…?

— Знаю…

Потупила взгляд.

— Ты всегда на десять шагов впереди... — И через паузу, продолжила: — Я не хотела верить, но… Она тогда даже фотографию показала…

— А мне сказала, что у тебя парень есть. И твоя соседка по комнате это тогда подтвердила.

— Катя?! — вспыхнула Дашка, блуждая по мне рассеянным взглядом. Складывала детали в своей голове. — Я-я… да-а… Я ее попросила сказать, если спрашивать будут…

— Так почему ты уехала?

Заморгала так часто, что мне показалось – расплачется.

— Папа… Мой папа умер в ту ночь.

Мы выдохнули синхронно. Уже через миг я сгреб ее в тесных объятиях, заставляя всем телом прижаться к себе.

— Девочка моя, — шептал ей в макушку. Втягивал запах волос. Хотелось делать эти вдохи огромными глотками, чтобы успеть хоть немного надышаться за все те годы, что мы упустили. — Я не отпущу тебя больше. Ты слышишь? Вас с Риткой не отпущу. Никуда. Никогда.

— Но… как же…?

— Потом. Всё потом.

И не в силах больше держать себя в рамках, я снова впился в ее нежные губы горячим, плавящим поцелуем.

Наверное, мы бы могли так целую вечность ютиться в тесном темном помещении ванной, и насыщаться друг другом, унося сознание в космос, если бы не услышали тихое:

— Мамотька…

— Ритка проснулась! — отпрянула Дашка, и даже в темноте я успел уловить, как ее щеки наливаются краской.

Улыбнулся, и еще пару мгновений не позволял ей выбраться из моих рук.

— Ну Марк!

— Ладно, — сдался, урывая короткий поцелуй напоследок. — Тогда… идем. Будешь знакомить меня… с дочерью.

— Мак… — растерянно назвала мое имя Ритка, когда мы открыли дверь и вернулись в палату.

Дашка топталась позади меня, тревожно поправляя прическу, которая с головой выдавала теперь все, что мы делали в ванной.

— Ритуль, ты как? Что-то болит? — проблеяла балеринка, стыдливо пряча от дочки глаза. Принялась разбирать продукты, фасуя их по полочкам в тумбе. Потом вдруг с прилежным усердием начала газету, оставленную Марьей Георгиевной, изучать. Без улыбки смотреть на нее невозможно.

— Нравится? — вернул Ритке взгляд, и, кажется, она только сейчас заметила куклу, лежащую рядом.

— Ва-а-у… — протянула в ответ с восхищением. Неуверенно коснулась пальчиками. — Это… мне? — затрепыхала ресничками.

Я подошел ближе. Присел рядом с кроватью на корточки.

Заволновался вдруг так, словно действительно впервые с дочкой знакомился. Но, отчасти ведь, так и есть.

— Тебе… — голос просел.

Ритка вдруг отодвинула куклу в сторонку. Взглянула на меня хмуро, серьезно.

— Мак, мама сказала...

Ухватил крохотные пальчики в свою большую ладонь.

Сжал легонечко.

Заглянул ребенку в глаза.

Как же пронзительно она смотрит. Смотрит на меня голубыми озерами глаз… И как я мог раньше не замечать?! Я что, совершенно ослеп?!

— Рита… Твоя мама сказала тебе, что я твой настоящий папа. Это правда. И я так обрадовался, что чуть не расплакался.

— И ты поэтому убезал…?

Тряхнул головой.

— Да, поэтому. Мужчины же не плачут. Мне не хотелось, чтоб меня кто-то видел.

Ритка покачала рыжей головой осуждающе.

— Я бы не стала смеяться, если б ты плакал…

— Спасибо. — Прошептал, глядя на крошку и правда увлажнившимся глазами.

— Значит…, ты лад, что я твоя дочка? — с подозрением пытала меня малышка, пока ее мать наблюдала за нами, кажется, вообще не дыша.

— Я счастлив, что ты моя дочка…

— И я… могу звать тебя папой…?

Твою ж мать… Глаза защипало.

Такие сокрушительные эмоции я не испытывал еще ни разу за всю свою жизнь. С усердием принялся разглаживать переносицу указательным пальцем. Отвернулся от девочки.

Но она поднялась на кровати, настойчиво заглядывая в глаза.

— Мама всегда говолит, что если поплакать – то станет легче. Плаць, пап…

Положила свои маленькие ручонки на мои плечи и носом уткнулась в шею. Принялась гладить по голове, а я замер, боясь нарушить этот хрупкий момент.

По щеке скатилась слеза.

Моя.

Моя дочка.