Глава 31.

Даша.

— Ответь, — я киваю на бесконечно дребезжащий телефон Марка на приборной панели, — вдруг что-то важное.

Он нехотя тянет к мобильнику руку, а я открываю дверь и выхожу из машины. Улыбаюсь чуть ободряюще.

— Разговаривай, — шепчу, когда он принимает звонок, но взглядом продолжает цепляться за мой силуэт. — Я сама ее заберу, мы быстро.

В сад иду угнетенная тяжкими мыслями.

Я просто не знаю, как помочь Марку сейчас. Вижу, что ему тяжело, и что в случившемся винит он себя. Понимаю, что смерть того пятилетнего мальчишки, которого мы даже не знали, проехалась по его сердцу острым ножом, и в клочья его разорвало. Но принимать позицию, что за всем уследить и предвидеть такое было просто-напросто невозможно – Марк ни в какую не хочет.

Считает, что будь он внимательнее – обязательно смог бы заметить черную бухгалтерию, схемы махинаций и огромные деньги, утекающие в карман его зама.

Но сейчас уже ничего не исправить…

— Господи, Рита! — я плюхаюсь на колени, когда захожу в группу и вижу свою дочь рыдающей возле шкафчиков и усердно натягивающей свой сапожок прямо на ногу в колготке. — Что случилось, милая?!

— Ма-мо-тька! — со спазмами говорит, поднимая заплаканные глаза. — Я не хотю! — захлебывается своим горем, и продолжает надевать сапожок.

Озираюсь по сторонам, но никому до Ритки нет дела. Почему она вообще сидит здесь одна без присмотра?! Что, черт побери, происходит?!

Но я знаю, что требовать от ребенка в таком состоянии каких-то ответов - безрезультатно. Поэтому выравниваю дыхание и просто прижимаю дочурку к себе.

Глажу ее по рыжей макушке. Аккуратно снимаю несчастный сапог и кладу его рядом с лавочкой.

— Ну-ну, милая, тш-ш, все хорошо. Мама с тобой, мама рядом. Теперь все хорошо, слышишь, радость моя? Давай вытрем слезки, — заглядываю малышке в глаза и вытираю градины слез с ее пухлых щечек.

— Мамотька-а-а, — с горечью тянет она, вновь задыхаясь в рыданиях. Нащупываю похолодевшими пальцами в сумке ингалятор. Он есть и у Ритки, да и знает она, что не может так сильно плакать и к чему это все приведет.

Но, если плачет – значит случилось действительно что-то серьезное.

К счастью, спустя пару минут моих утешений, дочка приходит в себя, и обиженно мне сообщает:

— Витька, — слетает с ее подрагивающих губёх, — яблоко у меня отоблал на обеде! Я ему говолю есть свое! А он и свое, и мое съел! А мне… — делает три спазматических вдоха, — а мне не доста-а-алось!

Я выдыхаю и прислоняюсь к доченьке лбом.

— Милая, мы сейчас пойдем и купим тебе все яблоки, которые есть в магазине, хорошо?

Но та отрицательно вертит головкой.

— Я узе нехотю-ю-ю!

Приглаживаю ее растрепанные волосы и улыбаюсь тихонько.

— Мамотька… — отводит мокрый взгляд в сторону. — Со мной никто не иглает больсе… — признается мне с грустью.

— Другие… детки? Другие детки не хотят с тобой играть? Почему?

— Говолят… говолят, что мой папа… плеступник…

На этих словах в моей душе происходит настоящее землетрясение на все десять баллов. Таких мир наверняка еще ни разу ни видывал. Оно сравнивает с землей трезвый рассудок, делая уровень терпимости ко всем этим детям почти нулевым.

Я сжимаю руки в кулак от бессилия. Смотрю на свою девочку, силясь самой не расплакаться. Но через силу тяну губы в улыбке.

— Они… не правы, — сдавленно говорю. Слишком спокойно. Слишком хладнокровно. Наверное, Дворецкий - хороший учитель. — Твой папа - самый лучший в мире. Ты поняла?

— Я это знаю, — со вздохом отвечает ребенок. — Но они мне не велят…

Я для чего-то киваю своей головой. Интенсивно и беспорядочно. И сама уже продолжаю натягивать сапоги на тонкие ножки.

— Где твоя курточка, Рит? — распахиваю шкафчик.

— Не знаю, — пожимает плечами. — Мозет быть, сплятали. Мои иглушки сегодня тозе все сплятали.

Замираю. Зубы сжимаю. Закрываю глаза на мгновенье. Руки так сильно в кулаки сжаты, что на ладонях больные отметины остаются.

Куртку я все-таки нахожу, только почему-то не в самом шкафчике, а на антресолях. Быстро одеваю дочурку, собираю все ее вещи, которые удается найти, беру Ритку на руки и натыкаюсь взглядом на воспитательницу.

Она подпирает дверной косяк, воинственно сложив руки под грудью.

— Здравствуйте, Дарья, — тянет с ядовитой улыбкой.

Перестаю узнавать до этого момента знакомых людей. Надежда Сергеевна, всегда добрая и улыбчивая, вдруг выглядит как самая настоящая стерва.

— Мою дочь травят другие дети, — шиплю разъярённо.

— Да? — приподнимает женщина бровь.

Мне хочется надавать ее высокомерному лицу хлестких пощечин.

— Хотите сказать, Вы этого не заметили?! — прижимаю Ритку к груди.

Мне не хотелось на глазах дочери выяснять отношения с ее воспитательницей. Но сдержать себя уже возможным не представляется.

— Нет, не заметила ничего подобного, — абсолютно безразлично отзывается Надежда Сергеевна.

Вскидываю подбородок и сверлю ее яростным взглядом. — Если замечу, конечно же, меры приму. Не беспокойтесь, — оповещает меня, но смотрит при этом с холодной насмешкой. Издевается. Она просто надо мной издевается.

— Она же ребенок! Она здесь ни при чем! — отчаянно шепчу, глядя на женщину слезящимися глазами. — Как Вы могли все это допустить?!

— Что допустить? — с ироничным удивлением перебивает меня. — Извините, я никак не могу отвечать за то, что другие дети говорят Вашей дочери. — И уходя обратно в группу, кидает: — Тем более, что говорят они правду.

Я вылетаю из сада словно ошпаренная.

— Мамотька? — хлопает Ритка глазами, хватаясь за мою шею.

— Все хорошо, все хорошо, милая, — прижимаюсь губами к ее виску. — А знаешь, что? Мы устроим каникулы! Да. Возьмем и устроим каникулы, хочешь?

— И не надо будет идти в плотивный сад? — спрашивает с надеждой.

— Не надо, — улыбаюсь сквозь слезы. Ритка обожала детсад, и мне больно от того, что момент, когда она начала его ненавидеть, я упустила.

— Ула-а-а, — тянет ребенок, но как-то безрадостно.

— Ничего, милая. Мы справимся, я обещаю.

Уже на крыльце заглядываю дочке в глаза:

— А давай Маку об этом не скажем? Давай не будем рассказывать, о том, что случилось?

— Давай! — соглашается и только потом спрашивает с опаской: — А поцему?

— Потому что… — поправляю воротничок ее куртки, — потому что папе сейчас очень плохо и тяжело. И он очень сильно расстроится, если узнает. Мы расскажем, но только потом, не сейчас. Договорились?

Трясет головой.

Я делаю пару вдохов, и движусь к машине. Молодец, Даша. Собственную дочь врать взрослым учишь. Дальше-то что?

***

Я убираю остатки ужина, споласкиваю лицо холодной водой, чтобы смыть следы перманентно отпечатанных мыслей, и приоткрываю дверь в детскую.

Просто стою пару секунд, сфокусировав взгляд. Пытаюсь отложить этот момент в своей памяти на долгие годы. Он кажется мне таким… настоящим.

Марк, оборачивается, замечая меня краем глаза и тихонько закрывает детскую книжку. Ритка сладко сопит, сложив ручки под голову. Дворецкий поправляет ей одеяло, наклоняется, чтобы поцеловать, и гасит ночник.

На цыпочках выходит из комнаты, закрывая за собой дверь.

Уже через пять минут, я забираюсь на диван в гостиной, подбираю под себя ноги и уютно устраиваю гудящую голову на мужское плечо.

Обнимает, притягивая к себе еще ближе.

— Как ты? — тихо сипит прямо в ухо. Тянусь губами за поцелуем, на ходу шепча, что все хорошо.

Ласкает поцелуями и немного играется, кусая за щеку. Смеюсь и наконец выдыхаю тяжесть этого дня.

— Даш, что у Ритки случилось? С чего вдруг эти каникулы? — серьезно заглядывает в глаза.

— Ничего, — сглатываю ком, вставший в горле. — Все хорошо. Просто, мне кажется, она немного устала. И за всей этой суматохой, мы так мало времени вместе проводим. Ей будет полезно привыкнуть к тебе, побольше быть рядом. Я знаю, что тебе сейчас не до этого, но… — тараторю все это практически одним предложением.

Марк ведет пальцем по моему подбородку. Смотрит задумчиво, будто бы сквозь.

— Это не из-за меня? У нее нет проблем из-за меня?

Наигранно фыркаю.

— Что? Нет! Конечно же, нет. Даже не думай об этом, — отмахиваюсь.

А сама в это время соображаю, что я буду делать потом. Одна надежда, что все это уляжется, и Ритка сможет спокойно ходить в какой-нибудь другой детский сад.

Марк, кажется, верит. И расслабляется. Крутит на палец локон моих волос, выбившийся из домашней прически.

— Ты сегодня останешься? — спешу тему перевести.

Улыбается мягко.

— Если ты не против, — я чувствую, как его горячая ладонь поглаживает мою шею и думать больше ни о чем не могу. С наслаждением прикрываю глаза. — В доме Клим и Арина. Они на днях уезжают в Москву. Отец продал завод. Я постараюсь сделать так, чтобы все деньги от продажи пошли на пожертвование родителям того… — он спотыкается на полуслове, и я тут же распахиваю ресницы, — того мальчика. — Сдавленно заканчивает. — Я уже делал для них перевод личных средств. Но, мне кажется, если и деньги с завода… Они не решат уже ничего, я понимаю. И сына им не вернут. Но думаю…, так будет правильно.

Сердце царапает острой обидой, когда я вижу Марка таким. И еще больше расстраивает собственное бессилие.

Без слов забираюсь к нему на колени и обвиваю шею руками. Слушаю, как размеренно бьётся сердце в сильной груди.

— В общем, — храбрясь и натягивая улыбку, продолжает он через паузу. — В доме Клим. В гостиницу неохота. Так что, да, я останусь. — щурится отворачиваясь. Тихонько смеется. — Такой вот проблемный миллиардер тебе достался. Даже переночевать негде.

Я вспоминаю, как правдоподобно Дворецкий прикидывался бедным студентом в ночь нашего с ним знакомства и тоже смеюсь.

— Ничего, — журю я его, — я постараюсь как-нибудь справиться с этим.

Мы еще сидим в тишине какое-то время, и каждый думаем о своем.

Просто хватаем у этой жизни минуты нахождения рядом друг с другом. Жмемся телами, губами, и, кажется, душами.

Дышим синхронно, то даря короткие поцелуи, то смотря друг другу в глаза, и все понимая без слов, то просто вдыхая друг друга.

Прямо в эту минуту я счастлива от того, что могу просто находиться с ним рядом.

— Марк, — шепчу тихо, размеренно. — Я люблю тебя…

Чувствую, как руки на моей талии сжимаются крепче.

— И я тебя люблю, Дашка, — хрипло произносит в ответ. Я знаю, что ни одно слово в мире не способно сейчас передать то, что мы чувствуем.

Эти эмоции согревают меня изнутри, разливаясь нежностью по всему телу. Не дают взгляду погаснуть, и мне кажется, что я вновь дышу полной грудью спустя столько лет.

— Все хорошо будет, — утробно мурлычет в такт моим мыслям.

— Я знаю, — успокаиваюсь у него на коленях и нахожу необходимое умиротворение в этом чертовом мире.

В голову лезет много вопросов, но я стараюсь их пока отгонять. Мы еще даже не обсуждали, что будем делать потом. Сможет ли Марк здесь остаться ради нас с Риткой или…?

Трясу головой, не в силах сейчас размышлять. Я подумаю об этом потом.

— Даш, — говорит Марк, кажется, намереваясь спросить что-то очень серьёзное и я мысленно чертыхаюсь.

Но его голос обрывает трель дверного звонка.

Мы оба вздрагиваем от неожиданности и напрягаемся. Глядим на часы. Половина десятого.

— Кого могло принести в такое время? — недовольно бурчу, слезая с колен. Иду в прихожую, чтобы открыть, а у самой уже душа не на месте.

Не верится, что этот день может закончиться чем-то хорошим.