30

– Ва-ау… – Машка завороженно вертит белокурой головкой, с неприкрытым детским восторгом озираясь по сторонам. – А это? Мам! Это фонтан?!

– Да, только зимой он не работает…

Специально иду по тропинке к особняку медленнее, чем было бы нужно.

Еще две недели в доме Роберта Самирова пролетели так быстро, что я и глазом не успела моргнуть. Наверное, всему виной то, что по пол дня я проводила у дочки в больнице. И наконец доктора дали добро – Маше разрешили ехать «домой».

Сказать дочке, что «дом» у нас теперь совершенно не тот, который помнит малышка, было непросто. Я думала, а в глубине души даже надеялась, что Маша будет категорически против. Заскучает по нашей маленькой, уютной квартирке и будет проситься туда. Тогда у меня бы был весомый повод обсудить это с Роботом. Ведь душевное спокойствие ребенка гораздо важнее его глупой прихоти.

Но тут дочка меня подвела. Восприняла новость беспрекословно. Я бы грешным делом подумала, что Самиров чем-то ее подкупил. Если бы не знала, что к нашей дочери он больше не заходил, и с ней не общался.

На днях я сама пыталась выяснить, не поменял ли Роберт решение. Он был категоричен, оповестив, что, либо я приезжаю с дочерью в особняк сама. Либо Машку сюда привезут без моего согласия. Ну и в принципе без меня.

– А папа дома? – требовательно смотрит Маруська, замирая под дверью.

Натянуто улыбаюсь.

– Да, должен быть.

Как он встретит ее? Как будет общаться? Так же холодно, как и со мной? Будет ли демонстрировать разницу в отношении к Маше и Пуговке?

В голове миллионы вопросов. Уверена я только в одном – если Маше здесь не понравится, я сделаю все возможное, чтобы мы с ней снова были свободны.

В холле дома пустынно. Охрана заносит Машкины вещи, которыми та успела обрасти за время, пока лежала в больнице. Бесшумно ставит их на пол, и так же бесшумно испаряется за нашими спинами, оставив сумки на попечение работников дома.

– Мам! Мам! А это настоящий дволец?! – бесхитростно спрашивает ребенок, пока я склоняюсь и снимаю с дочки сапожки.

– Дровец… – отвечаю на автомате, зарывшись глубоко в свои мысли.

– А я тогда джин, – слышу голос Самирова. Тут же заканчиваю с детской обувкой. Выпрямлюсь почти что до хруста. Не поворачивая к нему головы, тихо здороваюсь.

– Ты джин?! – восхищается Машка. – Что, и желания выполняешь?!

– Маш, – шикаю на нее, – не верти головой, дай курточку снять, – но куда там. Даже, е если бы Роберт у нее за спиной стоял, я бы не удивилась, что Машкина голова на сто восемьдесят бы повернулась. Настолько одним своим присутствием хозяин особняка захватил внимание дочери.

Роберт подходит к нам ближе, внимательно разглядывая. Не меня, очевидно. А Машку.

– Исполняю, – на полном серьезе ей отвечает. – Но не все. Только самые-самые заветные.

Мое сердце от этого бесхитростного разговора между дочерью и отцом начинает молотить в два раза быстрее. Кровь в венах разгоняется, наполняя тело и разум волнением.

– О-о… – завороженно протягивает малышка, продолжая во все глаза разглядывать Роберта.

– У тебя такое есть? – прищурившись, спрашивает Самиров.

В моем горле появляется ком, сотканный из глубокого и больного чувства вины. Я вижу, как через показательно-строгие интонации голоса Роберта прорывается трепет и нежность…

– Есть… – полушепотом отвечает Маруська. А потом растерянно озирается по сторонам. И, повесив голову, признается, – но оно уже исполнилось…

Мы с Самировым непонимающе переглядываемся, пока дочка не решает все прояснить:

– Я папу хотела. И ты появился. Получается… исполнилось же желание, да?

Мои глаза увлажняются. Кусаю губы до боли, чтобы не разреветься здесь как пятилетка.

Моя дочка папу хотела? А мне никогда в этом не признавалась…

– Получается так, – соглашается Роберт.

Машка шмыгает носом, возя носочком по белоснежному мрамору пола.

– Ну вот… – расстроенно признается она.

– Знаешь, что это значит? – хитро прищурившись, спрашивает Самиров.

Дочка оживляется, вскинув голову.

– Что?!

Мужчина, глядящий на нее с неподдельной нежностью в темном взгляде, вдруг начинает ласково, и совершенно нелепо улыбаться.

– Что пришло время придумать новое желание…

Протягивает дочке большую ладонь.

Машка медлит немного. Раздумывает. Смотрит на меня нерешительно, будто ждет одобрения. Незаметно киваю.

Вкладывает свою крохотную ладошку в большую мужскую ладонь.

– Готова познакомиться со своей сестрой? – спрашивает Самиров и крошка трясет головой, заставляя белокурые кудряшки пружинить.

Перед тем, как подняться на второй этаж дома, Роберт бросает мне один единственный взгляд. И я читаю в нем неприкрытое обвинение.

Обвинение в том, что я смела лишать свою дочь общения с ним целых пять лет.

В том, что смела скрывать ее от отца.

Приходится безропотно повесить голову, как это делала Машка двумя минутами ранее, и виновато плестись за ним следом.

От сердца все-таки отлегает. Роберт заставил нас с дочерью жить в его доме не для того, чтобы отомстить мне через малышку. Он действительно рад познакомится с ней. Такие эмоции ведь не подделать?

Я пыталась выведать у Машки подробности их первой встречи в эти недели. Выискивала в словах дочки намеки на его бездушность и холодность в общении с ней.

Выискивала старательно, не жалея фантазии. Но так ничего отыскать и не смогла, как бы сильно мне не хотелось.

Роберт помог Машке преодолеть большую широкую лестницу. Остановился у двери в детскую комнату. Еще раз взглянул на свою дочь, и тихо постучав, отворил.

В комнате Пуговки царила атмосфера спокойствия. Девочка тихо и мирно играла в кубики на большом пушистом ковре. На кресле уютно пристроился, заметно подросший и окрепший за последние две недели, Черныш. Выбрать имя котенку я постараюсь вместе с Алисой. Перечислила ей пару сотен вариантов, пока на одном из них девочка наконец то со снисходительностью кивнула.

Котенок спокоен, лениво тянется оглядывая новых гостей.

А вот я сегодня я точно заработаю себе инфаркт миокарда, потому что когда Алиса обернулась и увидела рядом с отцом другого ребенка, ее карие глазки наполнились гневом…

Это то, чего я боялась больше всего. Дочка Роберта Самирова слишком своенравна, чтобы делить отца с кем-то другим…