34

Крепкие, немного шершавые пальцы Роберта, и без того заковавшие мои запястья в тиски, сжимаются в два раза сильнее.

И, вместо того, чтобы мне как-то помочь, он оборачивается к Алисе и замирает.

Я и сама не думаю об обожженных подушечках пальцев в этот момент. И смотрю не на Пуговку даже. На Роберта.

На миллионы оттенков эмоций в глазах. От шока до радости. На напряженные мускулы. На пульсирующую венку на шее.

Сердце опрометчиво пропускает удары.

Для него ведь это первое Алисино слово?

Все это длится чуть меньше секунды. Секунды, в которой уместилось так много ошеломления, шока и изумления.

Через мгновение Роберт разжимает тиски своих рук. Отпускает мои и дергается в сторону дочери. Вероятно, он находится сейчас в той глубокой стадии поражения, когда человек действует на голых инстинктах.

Знай я предысторию, когда Пуговка со мной впервые заговорила – тоже бы обалдела.

И обязательно захотела бы вытрясти из ребенка еще хоть одно несчастное слово, чтоб убедиться, что мне не послышалось.

Так собирался поступить и Самиров. Не надо быть гением, чтобы это понять.

В последний момент хватаю его за рукав.

– Стой, – шепчу слишком громко. – Ты ее напугаешь… – поясняю свое поведение, когда на лице Роберта уже появляются гневные тени.

Поразмыслив с секунду, он со мной соглашается.

Последнее, что сейчас нужно Алисе – чтобы сумасшедший папашка бросился к ней с калейдоскопом бесконтрольных эмоций на ошалелом лице.

– Пуговка! – отмирает Маруська, всплескивая руками. Неуклюже немного, по-детски, притягивает сестренку к себе и обнимает. Начинает что-то весело лепетать, но в смысл я не вслушиваюсь.

Потому что только в эту секунду до меня наконец-то доходит не то, что Алиса что-то сказала.

А то, что именно слетело с пухлых губок малышки.

– Она назвала меня… мамой… – шепчу.

Смотрю отрешенно на Роберта. Впервые вижу этого мужчину настолько растерянным. Стоит, бедный, посреди кухни. Совершенно не знает, что ему делать.

Улыбаюсь несмело.

– Роб, выдыхай… Все в порядке. С твоей дочерью все хорошо, – чтобы доказать ему это, я подхожу к девочкам и поочереди чмокаю их в макушки.

Как хорошо, что я вовремя остановила Самирова, не позволив ему попытаться вытрясти из девочки что-то еще. После этого она бы точно не захотела разговаривать еще очень долгое время…

Горе-папаша отмирает. Взгляд становится наконец-то осмысленным.

Медленно кивает в ответ.

Тоже подходит к девочкам. Садится на корточки возле Алисы, гладит по голове и просто ей улыбается. Странно так… Как слабоумный…

***

Без особого энтузиазма подаю голос и разрешаю войти, когда вечером слышу стук в дверь своей спальни. Вероятно, это Надежда. Иногда женщина заглядывает ко мне перед сном, спросить нужно ли что. Сдружились мы с ней.

Продрав сонный взгляд, оборачиваюсь. Да так и остаюсь полулежать на шелковых простынях. Одеяло только чуть выше к груди украдкой тащу.

– Роберт, – со сна голос сиплый. – Ты что делаешь тут?

«И какого черта стучишь?» – чуть не срывается с языка, но я вовремя себя останавливаю.

Самиров, если сюда и врывался, то без стука всегда. Вероятно, в его голове действовал принцип: «В моем доме для меня все двери открыты»

Наверное, поэтому элементарный жест вежливости с его стороны сегодняшним вечером ввел меня в ступор.

Роберт тормозит среди комнаты.

– Не думал, что ты уже легла спать.

Подтягиваю ноги, все еще пристально следя, чтобы одеяло не слезло ниже положенного. Я, конечно, не голая. Но сверкать перед Самировым полупрозрачной ночнушкой не собираюсь. Моя бы воля – что-нибудь поприличнее выбрала, но у того, кто закупал мне одежду явно нет чувства стыда.

Часто моргаю.

– Устала, – честно ему признаюсь, – с девочками весь день провела.

Хотя, Роберт и сам это знает. После инцидента на кухне, я с малышками отправилась в детскую. Наблюдала, как крошки играли и даже принимала участие. На самом деле надеялась, что Пуговка еще что-то скажет.

Вероятно на это и сам Роберт надеялся, потому что я то и дело заставала мужчину подглядывающим за нашей троицей. То он мимо случайно проходит. То в дверном проходе замрет, что-то старательно вспоминая.

Но Пуговка нас решила не радовать больше сегодня, и вся болтовня была организована исключительно Машкой. Лишь Черныш ей время от времени подмяукивал.

Самиров от чего-то нерешительно топчется в моей спальне.

– Роберт, что-то случилось? – хмурюсь, замечая в его руках тюбик… с кремом? – Что это?

– Мазь от ожога, – кивает на мои пальцы, – из головы совсем вылетело, что ты обожглась, – берет в руки сначала себя, а потом и меня. В прямом смысле слова.

Садится на край кровати, берет за запястья и тянет их на себя.

Одеяло падает с моей развратной сорочки, оголяя прозрачную ткань на груди. Не прикрывающую совсем ничего! Скорее наоборот – даже подчеркивающую! Благо, Самиров занят сейчас разглядыванием подушечек моих пальцев.

Поэтому я затаившись, даже дышать забываю. Пусть скорее делает, что собирался и вновь позволит мне укутаться в одеяло, как в паранджу.

Стоп, стоп. А зачем он мои руки так близко подносит к лицу? Плохо видит? Так свет бы включил…

Но Самиров откручивает крышку у тюбика с мазью. Аккуратно наносит ее на подушечки пальцев, растирает, а затем тихонечко дует.

Старательно укрощаю мыслительный процесс, начавшийся голове.

– Эм… Роберт…? – пытаюсь вытащить свои руки. Не отдает.

Но и в глаза мне не смотрит.

– Я сама могу… – не собираюсь сдаваться.

Резко повернувшись, топит темнотой своих глаз. В полутьме спальни они кажутся какими-то неестественно черными, потусторонними даже.

А в следующий миг происходит то, чего я ожидаю меньше всего.

Роберт резко дергает на себя мои руки. Тело поддается, словно тряпичное. Мужские ладони подхватывают меня, и я глазом не успеваю моргнуть, как оказываюсь у него на коленях.