Глава 10

(Соня)

Я вздрагиваю от его рыка. Голос низкий, злой, режет воздух, как ножом. В машине вдруг становится тесно, душно, хотя кондиционер работает. Арсений смотрит на меня в упор, и от этого взгляда хочется вжаться в сиденье и стать маленькой-маленькой, чтобы он просто перестал так смотреть.

– Ты совсем с головой не дружишь? – продолжает он, и в голосе металл. – Я там сижу, охраняю её, блин, жду, когда она нарисуется. А она в это время в окно сигает? Через чёрный ход? Или как ты вообще выбралась?

Я молчу. Сжимаюсь. Но где-то внутри, под слоем страха и адреналина, начинает закипать злость. А кто он такой, чтобы на меня орать?

– Я тебя спрашиваю, – он подаётся ко мне, и я чувствую его запах. Тот самый, древесный, смолистый. Сейчас он смешан с горечью – то ли злость так пахнет, то ли он курил, пока меня искал. – Как ты вышла?

– Через чёрный ход, – отвечаю я тихо. – Он был не заперт.

– Не заперт? – он усмехается, но усмешка злая. – Я проверял. Он был закрыт.

– Значит, плохо проверял.

Он сжимает челюсти. На скулах играют желваки. Красиво, даже когда злится. Очень красивый. И от этого ещё обиднее – что он орёт, что он меня поймал, что я опять в клетке.

– Ты понимаешь, что если бы я тебя не нашёл, твой отец меня бы своими руками придушил? – рявкает он. – А потом бы нашёл тебя, и тебе бы тоже не поздоровилось. Ты об этом подумала, когда свой цирк устраивала?

– А мне плевать на твои проблемы с моим отцом! – выкрикиваю я, и голос срывается. – Я, вообще-то, не для того сбегала, чтобы тебе жизнь портить!

– А для чего?

– Чтобы жить начать! – ору я уже в голос. – Чтобы не сидеть в этой проклятой клетке, не ждать, когда папа соизволит меня выпустить погулять, не бояться, что меня опять похитят или убьют, или просто запрут до конца дней!

Он замолкает. Смотрит на меня. И в его глазах что-то меняется. Ярость не уходит, но появляется что-то ещё.

– Но ты сбежала именно сейчас, – говорит он тише. – Когда я рядом. Когда я мог бы помочь.

– А откуда мне знать, что ты поможешь? – выдыхаю я, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. – Ты сам подумай! Ты мне ничего не говоришь! Ни про себя, ни про то, что думаешь, ни про то, готов ли вообще сотрудничать. Сидишь, как каменный, молчишь, сближаться не хочешь. А я должна тебе доверять? Должна верить, что ты не сдашь меня папе при первой возможности?

– Я же сказал – мне надо подумать, – он всё ещё злится, но голос уже не режет.

– Мало ли что ты сказал! – я чувствую, как по щекам текут слёзы, и ненавижу себя за эту слабость. Но остановиться не могу. – Ты вообще мне ничего не обещал! Сказал: «Подумаю, поговорю со своими». А если бы твои сказали: «Нет, не помогай»? Ты бы тогда что? Сдал бы меня отцу и делал вид, что ничего не было?

Он молчит. И это молчание – хуже любых слов.

– Вот видишь! – я вытираю слёзы тыльной стороной ладони. – Ты даже сейчас не говоришь ничего определённого. А я должна рисковать? Должна сидеть и ждать, когда ты соизволишь принять решение? А если ты решишь не в мою пользу – мне что, до конца жизни в этом доме гнить?

– Я не говорил, что решил не в твою пользу.

– Но и не сказал, что решил в мою!

Мы смотрим друг на друга. В машине тихо, только двигатель урчит. Я вся дрожу то ли от холода, то ли от нервов. А он сидит, сжав руль так, что костяшки побелели.

– Я не знаю, можно ли тебе верить, – говорю я уже тише. – Да. И поэтому сбежала.

Голос сел. Я чувствую себя опустошённой, вся злость куда-то испарилась, осталась только усталость и этот противный ком в горле. Слёзы всё ещё текут, но я уже не пытаюсь их вытирать.

Арсений молчит. Только смотрит на меня.

– Ты даже не представляешь, каково это – жить в постоянном страхе, – говорю я, глядя в сторону, на тёмные силуэты деревьев за окном. – Когда каждый день может стать последним. Когда ты просыпаешься и думаешь: а вдруг сегодня тебя похитят? Или убьют? Или просто запрут в подвале, как в прошлый раз?

Он вздрагивает. Едва заметно, но я замечаю.

– В прошлый раз? – переспрашивает он тихо.

Я киваю. Сглатываю, пытаясь унять дрожь в голосе.

– Мне пятнадцать было. Папа тогда с какими-то людьми не поделил что-то. Они решили надавить на него через меня. Поймали после школы, засунули в машину, мешок на голову... – я замолкаю, потому что воспоминания накрывают с головой. Тот запах – сырой подвал, гниль, чужая немытая кожа. Тот голос – хриплый, с присвистом: «Не бойся, девочка, мы тебя не тронем, если папа заплатит». И липкий страх, от которого невозможно спрятаться. Он внутри сидит, до сих пор.

– Соня, – его голос становится мягче.

Я не смотрю на него. Не могу.

– Месяц я там просидела, – продолжаю я. – Месяц в подвале, без окон, без света. Кормили раз в день. Разговаривать запрещали. Я думала, что умру там. Но папа меня вытащил... Тогда он и решил, что я буду сидеть дома.

Я вытираю слёзы, но они всё текут.

– С тех пор я взаперти. Школа – с репетиторами. Друзья – под контролем охраны. Даже в магазин – только с Вадимом. Или с тем, кто его заменит. А ты говоришь – «сбежала». Да я каждый день сбегаю. В своих мыслях, в рисунках, в мечтах. Но это ведь не жизнь. Я море хочу увидеть...

В машине тихо. Только двигатель урчит и мои всхлипы, которые я уже не могу контролировать.

– Я не знаю, можно ли тебе верить, – повторяю я шёпотом. – Но я устала быть одна, устала бояться. И когда ты появился... когда я тебя увидела в том хостеле, когда ты меня схватил... я испугалась. А потом ты меня отпустил. Не убил, не сдал, просто... отпустил. И когда ты пришёл к папе, я подумала, может, ты не такой. Может, ты тот, кто поможет.

Поворачиваюсь к нему. Нахожу в себе силу, чтобы посмотреть в глаза. Хотя знаю, что сейчас выгляжу. Глаза краснеют и отекают после слёз всегда.

– Ну что ты молчишь? Отчитай теперь меня. Скажи, какая я дура, – вздёргиваю подбородок и смотрю с вызовом.

А он тянет ко мне руки, прижимает к себе и шепчет тихо.

– Глупая ты. Девчонка ещё.

Вроде оскорбил, а мне грудь разрывает от его нежности и того, как он гладит мои волосы. Прижимаюсь лицом к его груди. Сила в нём чувствуется, настоящая, мужская. Хочется спрятаться у него на груди, скрутиться клубочком, как кошка и не уходить.