Глава 8

– Нет, принцесса. Я знаю. Даже лучше, чем ты думаешь.

Я говорю это и тут же жалею. Слишком много. Слишком откровенно. Она сидит рядом, вполоборота ко мне, и я чувствую её взгляд на себе. От неё пахнет ванилью и яблоками – этот запах уже въелся в память, как код доступа к скрытой части меня, которую лучше бы держать на замке.

Она слишком близко. Если бы сидела на заднем сиденье было бы проще. Там она не могла бы вот так поворачиваться и рассматривать меня, как подопытного кролика.

И теперь я каждую секунду ощущаю её присутствие. Тепло, которое идёт от её тела. Движения, когда она поправляет выбившуюся прядь. Дыхание, когда она вздыхает, глядя в окно.

Сосредоточься, Соколов. Ты ведёшь машину. Ты на задании. Ты...

– А ты знаешь, я ведь никогда не видела моря, – говорит она вдруг, не поворачивая головы. Смотрит в окно, на проплывающие мимо поля. – Представляешь? Двадцать лет, а моря не видела. Папа боится, что я утону. Или что меня украдут на пляже. Или что я просто сбегу вплавь.

Я молчу. Не знаю, что на это ответить.

– А ты видел море? – спрашивает она.

– Видел.

– Какое оно?

– Разное, – отвечаю я, потому что не умею говорить красиво. – Спокойное и штормовое. Тёплое и холодное. Оно как... – я замолкаю, потому что сравнение, которое приходит в голову, слишком опасное.

– Как что?

– Как ты, – вырывается у меня, и я мысленно даю себе пощёчину. Что за херня лезет изо рта?

Она поворачивается. Смотрит на меня с удивлением.

– Как я?

– Угу. Такое же непредсказуемое, – усмехаюсь.

Она звонко смеётся.

– Ого! Вот бы никогда не подумала.

– Если что это не комплимент, – ворчу я.

Она замолкает и отворачивается к окну. И я снова чувствую этот чёртов запах ванили, и мысли разъезжаются, как машина на льду.

О чём я думаю? Вместо того чтобы думать о задании, вспоминаю, как она улыбается и что у неё ямочка на левой щеке, которая появляется только, когда она смеётся по-настоящему.

Сосредоточься, мать твою.

Мы въезжаем в город. Я следующий её указаниям – налево, потом направо, ещё раз налево. Школа искусств оказывается старым трёхэтажным зданием в центре, с колоннами и лепниной. На парковке полно машин – конкурс, видимо, дело серьёзное.

Паркуюсь, выхожу первым, осматриваюсь. Машины, люди, обычный городской день. Ничего подозрительного.

Открываю ей дверь. Она выбирается из салона, поправляет лямку рюкзака, и на секунду наши взгляды встречаются. В её глазах столько радости, мне её обнять хочется.

– Идём, – говорю коротко.

Пистолет в кобуре под мышкой, куртка-бомбер надета сверху, не видно, но достать можно за секунду. Я пропускаю её вперёд, сам иду сзади, сканируя взглядом каждую деталь. В холле пахнет краской и старым деревом. На стенах – детские рисунки в рамках.

На входе – турникет и будка охранника. Мужик лет пятидесяти, с брюшком, в форме, но взгляд цепкий. Он поднимает голову, смотрит на нас.

– Ваш пропуск? – спрашивает. И тут же утыкается взглядом в меня. – А это кто?

Соня оборачивается.

– Мой натурщик, – отвечает Соня с абсолютно невозмутимым лицом.

Я смотрю на неё. Она косится на меня. В её глазах – смешинки. Чёрт бы побрал эту девчонку.

Охранник хмурится, но записывает что-то в журнал.

Мы отходим от входа, и я наклоняюсь к её уху:

– А вот об этом мы не договаривались.

– А ты знаешь ещё какой-то способ пройти? – она даже не смотрит на меня, идёт вперёд по коридору.

– Я бы нашёл.

– А чем тебе мой не нравится? Будешь сидеть рядом со мной, смотреть только на меня.

Я останавливаюсь.

– Так ты что, серьёзно?

Она поворачивается. Улыбается во весь рот, и ямочка на щеке вот она.

– Да. Вполне. У тебя очень фактурное лицо и тело. В тогу только переодеться надо будет.

– Я не буду переодеваться, – упираюсь я, чувствуя себя полным идиотом.

Она смеётся.

– Жаль. Ты бы отлично смотрелся.

И идёт дальше.

Я смотрю ей в спину и понимаю, что эта девчонка – ходячая катастрофа. Для моего самоконтроля, для моих нервов, для всего.

Мы входим в зал. Просторное помещение, высокие окна, свет льётся сверху – идеально для рисования. Мольбертов двадцать, вокруг них суетятся участники: кто-то точит карандаши, кто-то смешивает краски, кто-то просто нервно ходит взад-вперёд. Возраст разный – от подростков до взрослых.

Я прохожу вперёд, осматриваюсь профессиональным взглядом. Выходы: главный там, откуда мы пришли, запасной – в углу, но он закрыт. Окна – высоко, не выпрыгнешь. Публика – штатская, безопасная. Выбираю место в углу, откуда просматривается и вход, и основная часть зала.

– Садись здесь, – указываю ей на ближайший мольберт.

Она послушно ставит рюкзак, начинает раскладывать краски. А я замечаю в центре зала – на небольшом возвышении стоит парнишка. Голый по пояс, в какой-то античной тряпке на бёдрах, с копьём наперевес. Натурщик. Хилый какой-то. Чтобы с него Геракла нарисовать, надо буйной фантазией обладать.

Я перевожу взгляд на Соню. Она смотрит на меня и едва сдерживает смех.

– Очень смешно, – бурчу я.

– Я же говорю, ты бы лучше смотрелся, – шепчет она и отворачивается к мольберту.

Я сажусь на лавку у стены. Отсюда видно всё. И её тоже. Она склонилась над палитрой, смешивает краски, хмурит лоб, кусает губу. Серьёзная такая, увлечённая. Совсем не похожа на ту девчонку, которая минуту назад надо мной издевалась.

В зале тихо. Только шорох кистей, кашель, скрип мольбертов. Я сижу, пытаясь не думать о том, как свет падает на её волосы, как она водит кистью по холсту, и каждое её движение завораживает.

Я всегда относился к творчеству как к чуду. Это же надо вот так взять и срисовать или те, кто музыку создают, книги пишут. Это что-то нереальное. Я намного проще устроен. Мне легче нос сломать, чем нарисовать что-то сложнее солнышка и деревца.

Проходит час. Соня полностью погружена в процесс, и это, чёрт возьми, красиво. Настолько, что я ловлю себя на мысли: а ведь она действительно талантлива. Не просто балуется, а по-настоящему живёт этим. А я сижу, как дурак, и думаю о том, что надо бы покурить. И позвонить своим.

У Сомова нельзя было рисковать, чтобы не засекли, но сейчас, в городе, надо бы отзвониться.

Да и в туалет уже хочется. Заодно и позвоню.

Я жду, когда Соня отвлечётся, но она даже головы не поворачивает. Ладно. Выход один, окна высоко, она никуда не денется. Встаю,

Жду.

Она рисует. Даже не смотрит в мою сторону.

Ладно. Туалет. Быстро схожу, вернусь – даже не заметит.

Я встаю, выхожу из зала. Нахожу туалет в конце коридора, захожу в кабинку. Делаю дело, потом достаю телефон.

Короткие гудки. Свои отвечают сразу.

– Соколов на связи. Докладываю обстановку.

Я говорю быстро, сжато. Про Сомова, что въезжаю в доверие, но старик осторожен. Про охрану, что половину выкосили слабительным, но это не я, это она. Про то, что она хочет сбежать и просит помощи.

– Думаешь, это реально использовать? – спрашивает Грачёв.

– Не знаю. Пока просто поддерживаю контакт. Но она... – я запинаюсь. – Она может заложить меня. Узнала.

– Пиздец. И где ты засветил свою смазливую мордашку, Соколов?

– Полгода назад, когда склад Сомова накрыли. Та девчонка, которая сбежала.

– Золушка твоя, что ли?

– Она самая.

– Ладно. Подумаем, что можно сделать. У начальства спрошу. Докладывай по обстановке. И осторожнее там.

– Понял. Конец связи.

Я убираю телефон, мою руки и возвращаюсь в зал.

Открываю дверь. Прохожу внутрь.

И замираю.

Её мольберт на месте. Её краски на месте.

А рюкзака и её нет.

Я оглядываю зал, хотя и так уже понимаю. Лица чужие, незнакомые. Натурщик всё так же стоит с копьём. Никто не обращает на меня внимания.

Подхожу к мольберту. На холсте – почти законченный портрет.

На меня смотрит моё собственное лицо.

Незаконченное, набросанное широкими мазками, но узнаваемое – чётко. Жёсткая линия челюсти, прямая переносица, сжатые губы. Даже складка на лбу есть. Она рисовала меня. Всё это время, пока я сидел на лавке и думал, что она увлечена натурщиком, она рисовала меня.

А внизу, в углу холста, надпись тонкой кистью, почти каллиграфически:

«На память».

Внутри всё обрывается.

– Твою мать.