Глава 30

Яков за нами не пошел.

Не бросился вслед, не умолял остаться, да это было и к лучшему — в том состоянии, в каком я пребывала, все его попытки меня удержать произвели бы только эффект взрыва. И он, вероятно, это знал и все же…

И все же внутри болело, остро царапало это, еще одно, доказательство его безразличия.

И пусть ему было плевать на меня. Но Рома…

Разве не понимал Яков, как нуждался сын хоть в одном его слове?..

Я крепко держала сына за руку, боясь отпустить хоть на миг, до того самого момента, как мы вошли в старую квартиру родителей.

Меня окутали знакомые запахи, практически неизменные со времен детства…

Любимый мамин чай с бергамотом. Отцовский одеколон — ветивер и цитрусы. Сушеные цветы лаванды, которыми мама прокладывала стопки постельного белья…

Я вновь почувствовала себя маленькой девочкой и едва поборола желание броситься в свою старую комнату и вдоволь наплакаться…

Но я уже не была ребенком. Более того — у меня самой был сын, ради которого я должна была держаться. Которого обязана была защищать…

— Я вам постелю в твоей комнате, — сказала мама.

Она произнесла это непривычно тихо, словно боялась нарушить ход моих мыслей. Я коротко кивнула в качестве благодарности и перевела взгляд на сына…

Он казался замкнутым. Непривычно молчаливым. И я понятия не имела, как вывести его из этого состояния, какие подобрать слова и что вообще будет правильно сказать во всей этой ситуации?

Ясно было одно: разговора все равно не избежать. Потому что худшее, что я могла сделать — это оставить сына наедине с его мыслями, каждая из которых сейчас была явно нелегкой.

— Мы не поужинали, — произнесла я осторожно, утягивая Рому на кухню. — Пойдем, чего-нибудь сварим. Например, пельмешки?

В обычном состоянии Рома ни за что не отказался бы от пельменей, но сейчас быстро, даже слишком поспешно, помотал головой, показывая, что ему не до этого.

Но я настояла. Продолжая держать его за руку, пошла на кухню…

Там сидел папа. Помешивая ложкой чай в кружке, смотрел какую-то очередную политическую передачу…

Увидев нас, он все понял без слов. Поднялся, коротко обнял меня и потрепал по голове Ромку…

Немудреная, даже скупая ласка, но я знала, что это — практически самое большее, что он, такой, на первый взгляд, эмоциональный человек, в итоге способен выказать.

Прикрыв за ним дверь, я поставила на плиту кастрюлю с водой, точно зная, что у мамы вся морозильная камера завалена полуфабрикатами на любой вкус, и обратилась к сыну.

— Поговорим?

Он даже не поднял головы. Так и остался сидеть, вперив взгляд в пол и страшно было подумать о том, что творилось сейчас у него внутри.

Вместо ответа — лишь короткий взмах головой из стороны в сторону.

Я подошла к нему ближе, присела перед ним на колени… Мягко, но настойчиво произнесла:

— А я думаю, что нам все же нужно обсудить то, что ты сегодня узнал.

Он вздохнул — тяжело, обреченно, как-то совсем не по-детски.

— Это обязательно? — спросил глухо.

— Обязательно.

Наконец его глаза обратились ко мне. Темные, глубокие, так похожие на глаза его отца, что в груди слева даже что-то болезненно кольнуло…

— Вы мне врали, — произнес Рома, но уже без прежней агрессии, зато с ранящей душу болью.

Я взяла его за плечи, сжала, успокаивающе погладила тонкие, но уже крепкие руки…

— Не врали, — ответила твердо. — Мы сами считали так, как говорили тебе. Мы с папой были мужем и женой, просто… неофициально.

— Баба Лена сказала, что это не считается…

— Баба Лена с нами не жила. Я сама ее видела только пару раз в жизни. Не нужно слушать того, кто ничего не знает.

— Но почему тогда вы не поженились, как все?

Я задумалась. Как ответить сыну на этот вопрос? Годами я считала, что на все была одна причина, а оказалось, что на самом деле все совсем иначе…

— Послушай, — проговорила размеренно. — У людей могут быть документы о том, что они женаты, но это не сделает их счастливыми. А мы с папой — были счастливы. То, как люди относятся друг к другу, гораздо важнее того, что написано у них в паспорте.

Добавлять, как теперь относится к нам Яков, я не стала. Наверно, слушать то, каким плохим был его отец — последнее, в чем сейчас нуждалась и без того надломленная психика моего сына.

Рома помолчал несколько мучительных мгновений, потом спросил:

— Мы теперь будем жить тут? Без папы?

В каждом его слове было столько муки, что мне хотелось заплакать.

Я пообещала Якову, что сына он больше не увидит. И именно так и собиралась поступить — оградить своего ребенка от того, кто нес только вред. Но что, если этим решением я сделаю только хуже? Как смогу объяснить Роме, что папа, который всегда был рядом, который любил его и которого любил он, в его жизни больше не появится?

И было ли у меня вообще такое право — решать за всех?

— Мы немного погостим у дедушки с бабушкой, — ответила аккуратно. — А потом… потом мы с тобой найдем себе новую, красивую квартиру! Целая квартира и только для нас двоих — разве не здорово?

— Но папа…

Он не договорил, да этого и не требовалось — боль в голосе говорила за него.

Я не без труда проглотила вставший в горле ком.

— Ром, я не знаю ничего насчет папы. Пока — не знаю.

— Почему?

Конечно, нужно было как-то все ему объяснить. Но как? Несмотря на всю обиду, гнев и боль, я не могла вот так легко и в одночасье порвать со всем, что связывало меня с Яковом.

Тем более, что сын так явно, так очевидно в нем нуждался.

Вот только был ли Рома нужен отцу теперь, когда у того появилась другая семья?

— Потому что твой папа плохо поступил с нами — с тобой и со мной, — ответила наконец после мучительных размышлений. — Он привел в наш дом свою другую семью. И я пока не знаю, смогу ли его простить.

— Он сделал тебе плохо, — неожиданно резко отозвался сын. — Я его не прощу.

Я подалась ближе, крепко обняла своего защитника и постаралась сказать как можно более легко и оптимистично:

— А вдруг папа станет вести себя хорошо? Как знать, может, тогда мы с тобой его и простим?

Я не увидела, но почувствовала — сын мотнул головой, отрицая даже саму эту возможность. Переубеждать его я не стала, просто сказала:

— Я тебя люблю.

А потом выпрямилась и с бодростью, которой совсем не ощущала, заявила:

— А теперь пора кушать. Пельмешки заждались.

Рома покорно кивнул, но я чувствовала, что ни у кого из нас на душе легче не стало.

По крайней мере, пока.