Глава 41

Инге потребовалась пара дней, чтобы осознать: Яков и правда ушел. Яков отверг ее и Олесю.

Это оказалось настолько шокирующим для нее исходом, что поверить в это до конца никак не получалось. И с каждым днем все чаще вспоминалась совместная жизнь с ним, его горячие признания, клятвы в вечной любви, обещания ждать…

А в итоге — пшик. Все его слова ничего не стоили. Все они имели свой срок давности, а она и в самом деле верила, что может вернуться к нему в любой момент и ее примут…

Совместная жизнь с ним, не всегда простая в виду нехватки денег, теперь казалась самым прекрасным периодом в жизни. Как же она прежде не ценила это слепое обожание, эту нечеловеческую преданность?..

Мысли о том, что все кончено, действительно кончено, казались бредовыми и нереальными. Она не хотела в это верить. Она не знала, как жить дальше, в этих, новых условиях, где вновь осталась одна, без Якова…

Но разве она, Инга Отрадная, когда-то сдавалась так просто? Жизнь ее никогда не щадила, но она всегда упрямо вставала и шла дальше. Она всегда добивалась своего. И пусть карьера модели для нее теперь уже была утеряна безвозвратно, за Якова она еще поборется! Любыми средствами и способами. Что ей еще терять?..

За всеми этими тяжелыми мыслями Инга не сразу осознала, что так и не разобралась с одним важным и весьма странным вопросом. С утверждением свекрови, что та давала деньги на содержание Олеси…

Инге казалось, что она присылает достаточно средств на то, чтобы дочь ни в чем не нуждалась. Конечно, она и о себе не забывала — недаром ведь всю жизнь мечтала о дорогой брендовой одежде, о роскоши… Но никогда она не позволяла себе чего-то в ущерб Олесе. И когда понадобилось продать все, чтобы поставить дочь на ноги — сделала это, не задумываясь.

Но чем иным, кроме настоящей привязанности к Олесе, было объяснить поведение Елены Николаевны? Когда Инга звонила ей на старый стационарный номер, которым свекровь, как выяснилось, до сих пор пользовалась, она рассчитывала на две вещи. Первое — то, что Елена Николаевна приедет, как минимум, чтобы увидеть внучку, познакомиться с ней, и тем самым окончательно дестабилизирует положение Карины в доме. И второе — то, что она, как человек старой закалки и строгого воспитания, предпочтет законную внучку незаконному внуку. Так оно в итоге и вышло. Но было в ее поведении и поступках что-то еще, куда более личное и ей, Инге, непонятное…

Инга размышляла обо всем этом, пока варила Олесе кашу. И стало ясно, что есть один очень простой способ выяснить, говорила ли свекровь правду.

— Олесь! Лесь, иди сюда! — крикнула Инга в сторону комнаты, приоткрыв дверь кухни.

Олеся появилась перед ней почти мгновенно. И снова с этой проклятой книгой в руках!

— Что случилось? — спросила встревоженно.

Ее бедная девочка… как же она привыкла к дурным новостям, постоянным тревогам, тяжелым испытаниям…

— Ничего, — ободряюще улыбнулась Инга. — Просто хотела поговорить. Помнишь, когда мы жили у папы, туда приезжала женщина…

Олеся кивнула.

Инга попыталась задать следующий вопрос как можно спокойнее:

— Ты ее видела раньше?

И вновь — уверенный кивок.

— Это баба Лена.

Рука Инги, помешивавшая кашу, дрогнула. Она спешно отвернулась, сняла кастрюлю с плиты от греха подальше, и спросила:

— А откуда ты ее знаешь?

Олеся наградила мать недоуменным взглядом.

— Это же подруга тети Светы. Она часто приходила в гости. Всегда приносила мне чего-нибудь вкусного…

У Инги задрожали ноги. Значит, все правда? Но почему Света так поступила, почему предала ее, обманула? Ведь Инга просила ее никому не говорить о том, чей это ребенок…

Сложностей при жизни в небольшом городке, как правило, не возникало. Работала Света на дому, поэтому в садик Олеся не ходила. А в больницах Инга договорилась заранее, что, в случае чего, приводить девочку будет Света…

Конечно, пришлось ради этого сделать несколько «подарков», зато никто не лез в их дела. За спиной, конечно, вовсю сплетничали о том, что Инга нагуляла ребенка «в этих ваших Европах», но на это ей было глубоко плевать. Более того — ее это даже устраивало…

Натянув улыбку, Инга положила Олесе в тарелку кашу и, поцеловав дочь в макушку, попросила:

— Ты пока кушай тут, ладно? А я сейчас вернусь, только позвоню по делу.

Олеся проводила ее обеспокоенным взглядом, словно ни на миг не поверила ни в улыбку матери, ни в ее беззаботный тон…

Инга же спешно выскочила в комнату, приходившуюся им так же спальней в этой однокомнатной квартире, и трясущимися пальцами нашла имя Светы в списке контактов…

Та ответила быстро.

— Алло?

— Ты зачем просила денег у моей свекрови?! — накинулась Инга на нее прямо сходу.

Вместо ответа в трубке возникло такое молчание, что Инге показалось — Света сейчас попросту сбросит ее звонок.

Но подруга все же ответила. Сухим, недовольным тоном:

— И тебе привет, Инга.

— Ответь на вопрос!

До нее донесся нервный, саркастичный смех.

— Как мило, что ты в первую очередь интересуешься, как у меня дела, — едко заметила Света.

— Мне не до шуток! — балансируя на грани истерики, прошипела Инга. — Почему я внезапно узнаю от свекрови, что она давала тебе денег на содержание Олеси, а я об этом даже не в курсе?! Ты же меня круглой дурой выставила, Светка!

И снова — тот же издевательский смех в ответ, от которого по коже побежали колючие, ледяные мурашки.

— Поражаюсь твоей наглости, Ингуся, — парировала та. — Позвонила мне впервые за черт знает сколько времени и сразу накинулась с обвинениями! Впрочем, это так на тебя похоже… чертова сраная эгоистка!

Впервые Инга слышала, чтобы Света говорила с ней так… таким тоном и с такими эпитетами…

— Свет… да в чем дело-то? — выдавила из себя с трудом.

— А дело в том, что я наконец-то могу сказать все, что о тебе думаю.

Инга растерянно нащупала опору позади себя — мягкое кресло, и мгновенно в него упала. А Света, тем временем, продолжала:

— Что же касается твоего вопроса… да, я брала деньги у этой бабки. Все, что она давала.

— Зачем? — только и удалось просипеть почти жалобно. — Я же присылала достаточно…

— Достаточно для чего? — фыркнула Света. — Ты там, значит, шиковала по Парижам и Миланам, приезжала вся такая модная и нарядная, а я должна была просто так, бесплатно, растить твою дочь и перебиваться кое-как на свою зарплату оператора?

То, что говорила Света, звучало жестоко и отвратительно. И сам ее голос в динамике казался чужим, непривычно злым и грубым…

Инге казалось, что все это — просто дурной сон. Ведь не могла же та единственная, кому она доверяла, говорить все эти ужасные вещи на самом деле?..

— Ты меня слышишь? — окрикнула ее Света.

— Да, — глухо откликнулась Инга.

— Так вот… я тоже хотела красивой жизни, может!

— Забирая последнее у пенсионерки? Может, ты и часть тех денег, что я давала для Олеси, себе присваивала?

— Не присваивала, а удерживала в счет своих услуг, — отрезала жестко Света.

Внезапная мысль окатила холодом все нутро Инги.

— Но ты же не… не обижала ее? Мою Олесю? — спросила чуть слышно, одновременно нуждаясь в том, чтобы услышать ответ и страшась его…

Света хмыкнула.

— Девочка не виновата в том, кто ее мать. Я ее не била и не ругала, если ты об этом. Но знаешь что, Ингуся? Олеся заслуживает кого-то получше, чем ты… Ты ведь и рожать ее не хотела!

И тут Инга не выдержала. Сорвавшись, практически выкрикнула:

— Да, я не хотела Олесю!

Позади послышался какой-то шум. Инга резко обернулась, но в комнате никого не было…

Уже тише, почти шепотом, она договорила:

— Поначалу так и было. Но тебе прекрасно известно, что я ради нее все отдала…

— И все равно она заслуживает лучшего. Тебе не приходило на ум, мамаша года, что было бы куда лучше оставить девочку с отцом? Или с одной из бабушек? Да когда ты вообще, мерзкая дрянь, последний раз матери своей звонила? Дай угадаю — ни разу с тех пор, как свалила! Ведь ты стала такая важная и крутая, зачем тебе твоя старая больная мамка?

Последние слова подруги пронзили сердце Инги, как удар ножа. Резко, больно, мучительно…

Но Света еще не договорила.

— Думаю, Олесю нужно от тебя избавить, — выплюнула она с презрением. — Так что, ты обо мне еще услышишь, дорогая… А теперь — прощай!

Света нажала отбой, оставляя Ингу наедине с обрывистыми гудками, вибрировавшими, казалось, в самом ее горле, и тревожным, давящим ощущением нависшей над ней угрозы…

А еще — с уничтожающим чувством, что все ее предали…

И она это заслужила.