С кем поведешься

Приручают зверей, чередуя кнут и пряник.

Новости о том, что мы остаемся, облетели Далиран за какие-то десять минут, вызвав необычайное оживление. Возгласы «Что?», «Как?» и «Почему?» так и множились в воздухе. И складывалось странное впечатление, что в замке сразу стало в три раза больше народу.

Госпожа Велира и Зелидан явились задать последний из указанных вопросов мне лично.

– Что изменило ваши планы? – с еле сдерживаемым неудовольствием, едва на грани приличия допытывалась экономка.

– Распоряжение Его Светлости, – не преминула я щелкнуть ее по носу.

«Она же, как мне помнится, не привыкла обсуждать приказы своего господина? Вот и пусть расспрашивает его. А с меня и Роны хватит», – подумала я. И в то же мгновение мой взгляд, которым я рассеянно скользила по залу, споткнулся об Алетту. Та, к моей великой досаде, была все так же очаровательна. И расстроенной вовсе не выглядела, скорее озадаченной и донельзя любопытной. Заметив мое внимание, она тут же сделала книксен, улыбнулась слегка – и тут же потупила взор. Вовсе не потому, что меня испугалась – скорее почувствовала, что я ей совершенно не рада и решила не раздражать меня еще больше.

Чтобы отделаться от нянюшки я нашла отличный способ: сама притворилась расстроенной, но не до такой степени, чтобы совсем ее переполошить, пообещала рассказать в подробностях о нашем с рэем разговоре чуть позже – и удалилась к себе, чтобы собраться с мыслями.

А они, как заговоренные, все кружились вокруг браслетов. Что могло заставить Леррана так жестоко обойтись с братом? Ведь, не вмешайся я со своей неловкостью, он мог бы полностью подчинить себе Десмонда, тот даже скрыть от императора ничего бы не смог, не говоря уже о полном контроле над телом. Неужели от меня требовалось лишь защелкнуть на руке своего жениха этот ругхов браслет? А вся эта слежка и прочее было лишь предлогом? Ох.. Нет, не стоит торопиться с выводами. Наверняка у Его Величества были веские причины поступить именно так.

Возможно, брат его творит столь ужасные вещи, что иначе его не остановишь... Но неужели у императора недостаточно возможностей, чтобы решить проблему как-то иначе? Может, он просто не хочет огласки? «Единокровный брат императора – волкодлак», – от такой новости сразу же поднимется огромный скандал. Наверное, именно в этом все дело.

Я думала и одновременно разбирала дорожный сундук – не весь, конечно, просто выкладывала обратно корзинки с рукоделием, шкатулки с разными мелочами. В том числе с канцелярскими. И тут мне пришло в голову: «Может, не стоит все слишком усложнять. Самый простой способ что-то прояснить – написать Леррану и попросить объяснений». И я уже хотело было так и поступить, даже пузырек с зачарованными чернилами открыла, но так и не решилась. Д'Оррэлю удалось поселить во мне сомнения.

Я подумала еще немного, закупорила пузырек и решительно направилась к выходу: мне нужно было снова поговорить с хозяином Далирана.

Не скрываясь, я прошла к башне и громко постучала в дверь.

– Катитесь прочь, я сказал! – донесся изнутри раздраженный голос, а потом и звучный удар, сопровождавшийся звоном разбитого стекла.

Кажется, я далеко не первый посетитель, желающий его внимания.

– Десмонд, это я, откройте, пожалуйста, – попросила, как мне показалось, вежливо. Но дверь открылась рывком, предъявляя мне злого, как стая рассвирепевших волкодлаков, рэя. Без камзола, в одной рубашке, с бутылкой в руке. Он смотрел на меня исподлобья. Это почему-то напомнило мне прошлый вечер и спальню Алетты, и я сразу растеряла все слова.

– Что еще прикажете? – желчно спросил он, – спеть, сплясать, поприсмыкаться перед вами?

Мгновение мне понадобилось, чтобы понять, в чем дело: даже произнесенная в виде просьбы, мое распоряжение приравнивалось для него к приказу. Да уж, со словами придется быть поосторожнее.

– Простите, я не нарочно... Можно войти?

– А у меня есть выбор? – мужчина посторонился, пропуская меня. Непривычно плавно, почти тягуче. Пахло от него вином.

– Вы пьяны? – спросила, оглядываясь вокруг. Сейчас, при свете свечей и нескольких магических светильников – орочьих, не эльфийских – гостиная выглядела не столь зловеще, хотя беспорядка здесь было куда как больше.

– Еще нет, но надеюсь в скором времени это исправить, – ответил д'Оррэль, устало падая в кресло. Устроился там, вытянув вперед длинные ноги и откинувшись на спинку и сделал пару глотков прямо из бутылки.

Я села неподалеку, тщательнее, чем следовало, расправляя складки платья.

– Я хочу написать Леррану, – сказала я, переходя сразу к делу, – и рассказать ему обо всем, что...

– Нет! – Десмонд резко вскинулся, нагибаясь вперед. Горящие синие угли оказались вдруг так близко, – Не смейте!

– Но он же все равно, наверное, уже догадался или скоро догадается...

– Пока он ждет вестей от вас, он ничего не знает наверняка.

Несколько мгновений мы просто смотрели друг на друга. Он на меня– напряженно, я на него – настороженно.

– Я вам не доверяю, – сказала наконец, – но вы можете попробовать меня убедить.

Я не собиралась просить ни о чем таком, но взгляд мой зацепился за повязку на его левой руке. На ней снова проступали, расплываясь, красные пятна.

– Снимите повязку, – потребовала я.

Он издал глухое, дикое в своей бессильной злобе рычание. Пальцы его, между тем, повинуясь моему указу, развязывали слой за слоем тонкую белую ткань. И она на глазах становилась все красней и красней. Последняя же, прилипшая к коже, полоска полотна и вовсе была пропитана кровью насквозь. Та размазывалась по коже, окрашивая багряным ее саму , и рубцы – и недавние, яркие и совсем старые, белесые. Новые же, совсем свежие, будто нанесенные тончайшим лезвием, могли быть почти незаметными, если бы не припухлости вокруг них. И везде руны, руны.. рукховы руны. Да на его руке – от пальцев до самого браслета – живого места не было.

«Осталось», «уже скоро», «снова», «единственный выход», «обязан», «знаю», «очень жаль».. и еще много, много разных, новые шрамы поверх старых, вдоль и поперек, перечеркнутые, наслаивающиеся друг на друга...

Да он же просто безумец, сумасшедший! Говорят, есть среди них любители проделывать с собой такое.

Я с ужасом смотрела, как кровь все льется и льется из глубоких порезов, просачиваясь между пальцами, заливая белую манжету рубашки, а потом нашла в себе силы перевести ошарашенный взгляд на Десмонда. И сердце мое пропустило удар, а потом застучало часто-часто. Во взгляде этом не было ярости, только угрюмое беспросветное отчаяние.

– Я должна сообщить Леррану, – промямлила еле-еле. Губы почти перестали меня слушаться.

– Нет, Мари, пожалуйста, – голос его звучал тихо и надтреснуто, словно для того, чтобы произнести это, ему пришлось надломить что-то внутри. – Прошу тебя.

Он. Меня. Просит?

Вот рту неожиданно стало сухо. Я сглотнула, пытаясь избавиться от ставшего поперек горла комка.

– Хорошо, – сказала наконец. – я не стану пока ему писать. Но вы тоже не будете больше делать так, договорились? – я протянула слегка, самую малость подрагивающие пальцы, легко касаясь его руки.

Очень странная, сумрачная улыбка промелькнула на его губах.

– Это я вам могу обещать вполне твердо, – ответил он. – Удовлетворите тогда и мое любопытство тоже...

Я подобралась было, готовая услышать новой провокационный вопрос. Но рэй смотрел на меня, ожидая ответа. И я кивнула.

– Зачем вы приехали вчера ко мне в лес? Что хотели найти?

«Вчера»? Казалось, с той поры прошла уже целая вечность.

– Хотела узнать, причастны ли вы к кровавой магии, – мне удалось найти довольно удачную формулировку, чтобы и не соврать, и не продемонстрировать слишком большую осведомленность.

– Я не маг, и надо мной нет благословения ни Маахт, ни Эллиана, – произнес мужчина, задумчиво крутя в руках бутылку, – как, впрочем, и над любым полукровкой.

Да, такое я слышала, а вот удостовериться в этом своими глазами мне не приходилось: полукровок в моем окружении не так уж много. Считалось, что силы Темнейшней и Пресветлого настолько друг другу противоречат, что, соединяясь в ребенке эльфа и орка, подавляют друг друга. В результате полукровки не имеют магии, или она настолько мала, что не позволяет совершать простейших магических действий. Выходит, и для потомков Арвиэлля исключений не предусмотрено. А ведь весь его род под дланью Эллиана. Даже Лерран, не смотря на сложности со здоровьем в детские годы, более сильный маг, чем я. Разумеется, до жрецов Пресветлого ему далеко.. Но так там вообще разговор особый.

Сидеть вот так, бок о бок с рэем и спокойно с ним разговаривать было странно. Не страшно, нет, даже в чем-то уютно. При этом я знала, что он слишком многое не договаривает, да и сама далеко не обо всем была готова ему поведать. И нет, я вовсе не обманывалась этим странным затишьем: от наброшенного на него поводка зверь не стал ручным, он просто разрешил себя немного погладить... вот и все.

– Как ваши домочадцы восприняли новость о нашей связи? – язык мой явно оказался быстрее разума, иначе я ни за что не высказалась бы столь неосторожно.

– О какой именно из них?

Он тут же отвлекся от повязки, которой снова оборачивал искалеченную руку и окинул меня с ног до головы нарочито вызывающим взглядом. И, хотя я и знала, что делается это исключительно с целью меня смутить, тут же доставила ему это удовольствие.

– Мы уже обросли ими как молодое деревце побегами. Но если вы об этом, – бронзовые пальцы едва не коснулись моего браслета, зависнув в половине дюйма от него.

Десмонд еле заметно поморщился, а я внутренне одернула себя: разумеется, это только проверка, не более. «Не смейте меня и пальцем тронуть». Вот он и попытался тронуть.. пальцем... – … то о ней по-прежнему знаем лишь мы с вами.

Он не добавил больше ни слова, снова откинулся на спинку кресла, сделал еще один глоток и просто смотрел перед собой слегка рассеянным взглядом, словно видел вовсе не эту гостиную, а нечто совершенно другое.

– Вы не можете говорить об этом ни с кем? – догадалась я.

И удостоилась быстрого, неожиданно тяжелого взгляда.

– На ваше счастье, – дернул он уголком губ, возвращаясь к своему странному созерцанию и, казалось, совершенно не обращал на меня внимания, но продолжил за долю мгновения до того, как я открыла рот, чтобы спросить «почему»: – Каждый из обитателей Далирана истово предан мне, и узнай они, что вы представляете для меня угрозу, они могут попытаться решить эту проблему... кардинальным образом.

– Убить? – спросила спокойно, поддаваясь этой странной отрешенности.

– Мм, – согласился он.

Что же, я вполне могла представить, как господин Шухр со своими повадками убийцы подкрадывается ко мне и перерезает горло или как госпожа Велира, перемигиваясь с Алеттой и поджимая тонкие губы, подсыпает отраву в чашку с отваром. Зелидан? Мое воображение почему-то подкинуло мне странный образ: управляющий крадучись пробирается к конюшне и надрезает подпругу – ни дать ни взять злодей из театральной постановки. А вот представить нашу добродушную кухарку в роли убийцы я не смогла.

– И госпожа Шухр? – поинтересовалась я.

– Иви-то? Запросто, – усмехнулся Десмонд. – Хотя она не любитель крайних мер там, где можно обойтись... Мари, скажите, вам очень дорога ваша левая рука? – неожиданно спросил он.

Я моргнула от неожиданности и подняла на него взгляд, чтобы убедиться, что Его Светлость снова изволит развлекаться. А потом вспомнила, как умело госпожа Шухр разделывала на кухне мясо, как бойко управлялась с огромным ножом, больше напоминающим боевой топорик – и невольно схватилась за запястье – кажется, в этой шутке, смешного было немного.

– Разумеется, дорога, – поспешила заверить его. – Как и вам ваша. Свою-то оттяпать вы что-то не предлагаете.

Он снова ухмыльнулся. Невесело, угрюмо.

– Я бы согласился на это, – глаза его сейчас смотрели без тени насмешки, так устало, что мне снова стало не по себе, – если бы это могло помочь. Собственными зубами бы отгрыз, но увы...

И столько горечи было в его словах, что я не удержалась и сделала то, что не должна была: накрыла его руку своей, очень осторожно, слегка касаясь повязки и смуглой кожи над ней. Пальцы его вздрогнули едва уловимо, когда подушечки моих легко заскользили по ним вверх и вниз, поглаживая, успокаивая. А через пару мгновений он развернул руку ладонью вверх, так что моя легла поперек, словно оказавшись в большой теплой колыбели. Большой палец его медленно погладил воздух над моей рукой. Десмонд посмотрел куда-то в сторону, усмехнулся в очередной раз, а потом негромко, но твердо, глядя мне в глаза, произнес: «Мари, вам пора» – и осторожно отвел свою ладонь в сторону.

«Пора? Уже?»

– Да, пожалуй, – произнесла – и не двинулась с места, растворившись на миг в лучистой синеве его глаз, словно капля дождя в прохладной озерной воде: лишь расходящиеся круги на безмятежной прежде поверхности напоминали о том, что я когда-то была.

И когда я все же нашла в себе силы подняться, попрощаться и покинуть башню, мне еще долго казалось, что все это сон, наваждение. Что на самом деле я все так же смотрю и смотрю завороженно на эту обманчиво спокойную лазоревую гладь, а в груди моей, под самым сердцем, зарождается что-то большое, теплое, сияющее, чему там совсем не место и название чему я не смогла бы дать, да и не хотела, пожалуй.

В таком вот состоянии я снова окунулась в шумиху-неразбериху, все еще царившую в замке и почти сразу попала в требовательные руки Роны, вознамерившейся выпытать у меня причину, по которой отъезд наш так скоропостижно был отложен. И если до нашего недавнего разговора с д'Оррэлем я действительно хотела поведать нянюшке хотя бы неполную версию о нашей с ним вынужденной связи, то теперь поостереглась: моя темпераментная компаньонка вполне могла нечаянно проболтаться о ней хотя бы той же Алетте. А расставаться с жизнью или рукой в мои планы точно не входило.

Поэтому пришлось обойтись пока совершенно неубедительным блеяньем и всеми возможными уловками вроде «ах, милая Рона, давай не сейчас, я ужасно устала», которые не произвели на нянюшку ни малейшего впечатления.

– Леди Марита, только не говорите мне, что вы и в самом деле решили выйти замуж за этого... вашего жениха! – тут же напустилась на меня она и вогнала в краску не хуже Десмонда.

– А что в этом плохого? – с чего-то вдруг решила я перед ней оправдаться, – Он выше меня по положению и брат императора... Да и не только.. в смысле, вовсе не в этом дело, вот! Я потом тебе все расскажу!

– Ну уж нет! – уперлась Рона не хуже ослицы, а в глазах ее сверкнула обида. – Если вы теперь такая самостоятельная, ни капли не дорожите вашей репутацией, то и старая нянюшка вам не нужна! Делайте, что хотите! От меня здесь все равно никакого толка!

И с этими восклицаниями Рона зашла в свои покои и решительно хлопнула дверью. Ну вот, только еще этого не хватало в довершении всех остальных сумасшедших событий. Стоило бы постучать и попросить прощения, но сил на это уже не осталось. Я пообещала себе помириться с компаньонкой завтра и в который уже раз за этот вечер направилась к себе.

Немного освежившись в успевшей остыть купальне, я почувствовала себя значительно лучше. И хотела было лечь спать, но взгляд мой упал на письменный столик и на белоснежный запечатанный конверт, который вручил мне вир Рафлер. Я подошла, покрутила его в руках и, посомневавшись совсем недолго, надломила сургуч.

Почерк вира был на диво разборчив и ясен, я скользила глазами по аккуратным ровным строчкам и наслаждалась тем, как привычно буквы складываются в слова, будто так и было всю жизнь. А вот смысл.. Смысл прочитанного вовсе не радовал.

Их было тридцать девять – убитых в окрестностях Далирана за последние пять лет. Может, конечно, и больше, но в список попали лишь те случаи, которые «вызывали подозрение» ввиду обстоятельств убийства. Вир Рафлер не употреблял слова «нежить», но оно так и читалось между строк. Все убийства были совершены сходным способом: во-первых, создание, осуществившее их, явно обладало недюжинной силой, а, во-вторых, «повреждения» были нанесены острейшими лезвиями (или же когтями – вспомнила я объяснения старосты).

Почти все погибшие были эльфами или эльфами с примесью гоблинской, реже – орочьей крови. Большинство из них принадлежали к самому дну общества – горькие пропойцы, беглые преступники, решившие скрыться в лесу, разбойники, кочующие с места на место. Но и добропорядочных селян и горожан хватало. Мужчины становились жертвами раза в два чаще женщин, а двое убитых и вовсе были отроками, почти детьми.

Способ убийства. Вот на этом месте мне понадобилось время, чтобы справиться с подкатившей дурнотой. Градоправитель Рейтара описывал все сухо, четко, исключительно по существу. Но мое воображение немилосердно подкидывало одну ужасную сцену за другой.

Обычная картина выглядела так: убийца оглушал свою жертву, перебивал ей шейный позвонок, а затем распарывал живот «от горла до паха» и еще поперек. А дальше (меня затошнило с новой силой) оставлял ее на некоторое время, беспомощную, истекающую кровью. И лишь потом добивал. И уже из остывшего тела вырывал сердце и не только...

Я отложила отчет вира Рафлера и с минуту сидела, пытаясь выровнять дыхание. Какая жуткая смерть! Какая бессмысленная жестокость! Ни один злодей и преступник на свете не заслуживает такого.

От следующего видения меня бросило в липкий холодный пот: растерзанная, обездвиженная, но еще живая, осознающая все жертва. И серебристый, будто покрытый живым белесым туманом, зверь, издевательски медленно подходящий к ней, склоняющий к залитыми кровью внутренностям страшную голову. Он принюхивается, урчит предвкушающе, смотрит с издевкой в полные предсмертной муки и ужаса глаза, скалится, не отводя взгляда, слизывает алую вытекающую по капле жизнь с еще бьющегося сердца, а потом одним резким движением лапы вонзает в него когти, пригвождая к земле, будто вилами. Несчастный испускает дух, а зверь преступает к своей кровавой трапезе..

На этом месте я обхватила голову руками и затрясла ею из стороны в сторону.

«Нет-нет-нет! Он же не мог, действительно творить такое зверство раз за разом.... или мог?

Я снова вспомнила внимательные синие глаза, смотрящие с прищуром, руки, слегка грубоватые, очень сильные и такие невозможно красивые при том. Только не он, Пресветлый, ну пожалуйста!

Даже если.. даже если представить, что он на самом деле иногда превращается в терзаемую голодом нежить, что он не ведает, что творит, что животные инстинкты берут верх.. даже при этом всем вообразить, что он вот так хладнокровно разделывает живое создание и просто ждет рядом, любуясь его муками..

Я прикрыла глаза, вспоминая выражение лица Десмонда, когда он прощался с Плясуньей и сразу после ее смерти, когда он еще поддерживал ее под голову, и потом – когда, поднявшись по склону, шел ко мне... Ни на единую долю мгновения мне не померещилось в нем ничего похожего на кровожадность, упивание страданиями или удовольствие от происходящего. Я видела в нем совершенно иное: светлое, строгое, торжественно-печальное. Если он и есть смерть, то не такая...

«Это одна, разумная часть. Что ты знаешь о его темной стороне? О том звере, что живет внутри него?– нашептывал внутренний голос. – Он жесток к себе, не означает ли это, что он может быть беспощаден к другим? Вспомни, его рука – все эти раны, которые он сам себе наносит... Да он же чуть не задушил тебя, в конце концов! Может быть именно в этот момент он и был настоящим – когда ярость уничтожила его самоконтроль?»

Я не знала, что ответить на это. Отчаянно не хотелось верить, что рэй причастен к убийствам, но и убедить себя, что он тут не при чем, тоже никак не выходило: слишком много странностей, совпадений, недомолвок и подозрений, на которые не получалось закрыть глаза. Поэтому я снова взяла в руки отчет и заставила себя изучать его дальше.

Итак, тридцать девять убитых вот таким кошмарным способом. Хотя нет, подождите, чуть меньше... Четверо просто обезглавлены или быстро скончались от полученных ран: трое – в предыдущие годы и один – всего несколько месяцев тому назад. Вир Рафлер на этом месте делал аккуратное предположение, что злоумышленника что-то спугнуло.

Дальше к отчету прилагался длинный список убитых в хронологическом порядке, сведенный в одну весьма примечательную таблицу.

Просмотрев ее, я узнала, что число жертв растет год от года. Даже не так. Первые три года число убитых было примерно сопоставимо – от четырех до шести жертв в год. А на четвертый случился резкий скачок – десять. И за этот, хотя он еще и не подошел к концу, градоправитель насчитал уже десять подобных случаев.

«... с течением времени рэй стал почти затворником. Последнюю пару лет уж точно», – некстати вспомнились слова градоправителя Рейтара, больно полоснули, снова всколыхнув подозрительность и страх. Страх, что это он.

Почему Лерран ничего не предпринял? С другой стороны, а что он мог предпринять без огласки? Подослать к брату убийцу? Не поэтому ли д'Оррэль так не любит императора? Хотя нет.. – я даже рукой всплеснула, отгоняя эту мысль – за свою жизнь Десмонд, похоже, не слишком переживает. Даже тогда, в охотничьем домике, наорал на меня не за то, что невольно стреляла в него, а за то, что промахнулась.

Наверное, Его Величество просто так сильно любит его, что готов простить ему даже эти ужасные убийства.. А браслеты? Может это просто способ держать зверя под контролем?

И все равно что-то не складывалось, ни так, ни эдак.

А затем еще одна идея пришла ко мне: «А я ведь могу узнать. Могу заставить Его Светлость признаться.. Могу, например, запретить ему есть или пить или даже пытать его, пока не расскажет все как есть. Все это в моей власти». И я тут же ощутила такое отвращение к себе, что меня снова замутило.

«Нет, сейчас от моих размышлений толку совсем немного: чем дольше думаю, тем только больше запутываю сама себя», – решила я наконец и отправилась спать.

Уснула я, вопреки своим ожиданиям, быстро. Но сны приходили ко мне тревожные, мрачные. То я видела себя, лежащей на лесной поляне, и серебристого зверя, возвышавшегося надо мной. То я бежала, пытаясь скрыться, а он настигал меня и одним прыжком сбивал с ног. То снилось мне, что я снова дотрагиваюсь до руки, сидящего рядом рэя, а она вдруг начинает обрастать серой клочковатой шерстью. Я кричу в ужасе – но звук застревает в горле, а зверь.. уже зверь смотрит на меня совершенно разумными васильковыми глазами, в которых видится мне тоска и отчаяние, за мгновение до того, как наброситься и вцепиться зубами в мое горло, а сердце пронзить острыми длинными, как кинжалы, когтями.

А еще волчий вой.. то жалобный, то насмешливый, столь чужеродный, что кожа покрывается мурашками, звучал зловещим аккомпанементом к этим снам.

В какой-то момент я проснулась и поняла, что последнее – вовсе не плод моей фантазии: в ночной тишине приглушенный, далекий вой казался тусклым и совершенно потусторонним звуком, предвещающим беды и несчастья.