О неудобных вопросах и воспоминаниях

– Его Светлость изволил отбыть рано утром, – с исключительной вежливостью ответил повстречавшийся на лестнице Зелидан на мой вопрос. – Куда, он не сказал, а я не счел уместным его расспрашивать.

Ответ управляющего вызвал огромное облегчение , но не радостное, скорее трусливое: ни видеть Десмонда, ни говорить с ним я сейчас была совершенно не готова, и любая возможность оттянуть момент нашей встречи казалась очень кстати.

Судя по еле уловимой иронии в голосе Зелидана, рэй также с утра пребывал не в духе, однако, с Велирой он явно успел объясниться, потому что экономка меня уже поджидала. И стоило нам с нянюшкой спуститься вниз, сразу к нам подошла. Спина ее и так обычно прямая, казалась сегодня натянутой струной, плечи были столь старательно расправлены, будто госпожа Велира изволила стоять перед станком в танцевальном классе.

– Леди Марита, – склонив голову произнесла госпожа Велира, в глаза она старалась мне не смотреть. – Позвольте принести вам извинения за вчерашний... инцидент.

– Что произошло? – тут же встревожилась нянюшка.

– Все в порядке, – поспешила я ее успокоить. – Возникло небольшое недопонимание, но это такая мелочь, право слово, даже говорить об этом не стоит, – и я улыбнулась Вобле, скосив глаза в сторону Роны.

– Разумеется, – понятливо согласилась экономка.

– Однако мне бы хотелось побеседовать с вами после завтрака, – продолжила я, – обсудить некоторые вопросы.

Лохматые вопросы, серые, с во-о-от такими зубами.

– Хорошо, леди, – проскрипела госпожа Велира не слишком довольно и не стала больше нас задерживать.

– Очень правильно, – шепнула мне на ухо нянюшка. – Экономка — не горничная, ее отчитывать надо один на один.

Интересно, что бы она сказала, если бы знала о характере предстоящего разговора. Хотя нет, лучше останусь в неведении на этот счет.

Разумеется, за завтраком Рона снова принялась расспрашивать меня о причине нашего затянувшегося пребывания в Далиране: поговорить об этом раньше все никак не представлялся случай. Увиливать от ответа дольше возможности не было, оскорблять нас обеих откровенной ложью не хотелось, и я предпочла ту часть правды, которую вполне могла ей открыть. Я сказала, что не могу пока объяснить все, зато готова поклясться чем угодно, что это решение временное и вынужденное. Что рэй попросил меня пока остаться здесь, и я согласилась, потому что в силу определенных причин мне тоже это выгодно, а заодно я надеюсь узнать его и его окружение, потому что личность брата императора меня занимает. И вовсе не потому, о чем нянюшка, должно быть, подумала, а потому что он весь будто соткан из противоречий.

Я уж не знаю, поверила ли моя любимая компаньонка в последнее, но меня она слушала молча, не перебивая, не всплескивая по своему обыкновению руками. И когда я закончила, наклонилась ко мне и против всяких правил этикета взяла мою руку в свои зеленоватые ладони.

– Вот и выросла моя девочка, – улыбнулась она светло и печально, заставив сердце мое сжаться от нежной грусти. – Сегодня, Мари, вы впервые говорили со мной не как ребенок, за которым меня приставили следить, но как взрослая леди, знающая, чего она хочет. Ох, видела бы вас леди Сесилия, порой вы так напоминаете мне ее...

Нянюшка покачала головой из стороны в сторону и вдруг улыбнулась с хитринкой.

– И ваш интерес к лорду д'Оррэлю... Не толика ли орочьей крови, переданная вам вашей матушкой, заговорила в вас?

И вот здесь уже я удивилась и послала Роне вопросительный взгляд: раньше она так открыто эту тему не затрагивала. В нашей семье она была не то чтобы запрещенной или нежелательной, просто сознательно не упоминаемой.

Леди Сесилия, моя мама, происходила из, бесспорно, благородного, но давно обедневшего и пришедшего в упадок эльфийского рода. Уже к моменту рождения ее бабки все земли семьи были розданы за долги, фамильные драгоценности же продали и того раньше, так что подтвердить чистоту крови этой ветви древа народа Эллиана не представлялось возможным.

Разумеется, девушка из такой семьи была совсем не подходящей парой для наследника рода Таррэлей, а если учитывать, что мама и внешне слегка отличалась от истинных леди эльфийского высшего общества (статью и формами я пошла в нее), то протесты против подобного союза со стороны родителей жениха были вполне понятны. Конечно напрямую обвинить род леди Сесилии в «нежной дружбе» с орками никто бы не посмел, но за спиной ее шептались. Мама же обладала легким, смешливым характером и на все подобные предположения только улыбалась, мол, да, широковата я в кости, ну так что с того, ваше внимание мне лестно, но, может, вам поувлекательнее занятие себе найти, вместо того, чтобы досужие домыслы строить..

Папа невесту обожал, и ни сплетни, ни доводы разума, ни даже угроза лишиться наследства не стали препятствием их счастью. Только продлилось оно недолго – вскоре после родов мама слегла и угасла так быстро, что начали поговаривать, будто свекор со свекровью нашли способ извести нежеланную невестку. Да что там, даже папа подозревал своих родителей в этом. Только мамочка, уже стоя у Пресветлого на пороге, запретила мужу даже думать об этом.

«Это Элле меня призвал, любимый, – говорила она. – Не возводи напраслину на родителей, они не виноваты, я чувствую».

Разумеется, все это я знаю с рассказов нянюшки, которая в дом Таррэлей переехала вместе с леди Сесилией. Сама я маму совсем не помню – слишком мала была, когда она ушла к Пресветлому, но знаю, что она была очень доброй – на всех портретах, даже парадных, она улыбается так солнечно и лучисто...

Папа потом снова женился, уже на «правильной» невесте. В его браке с леди Навией не чувствовалось огромной любви, зато присутствовали обоюдное уважение и, пожалуй, дружба. А один из маминых портретов всегда лежал в верхнем ящике его рабочего стола в кабинете. Это я знаю точно, потому что сама его там однажды обнаружила, будучи совсем ребенком.

Я моргнула, неохотно возвращаясь в действительность.

– Ну что ты говоришь, Рона, при чем тут мои предполагаемые и весьма далекие орочьи предки? – махнула я рукой. – Мама же полюбила папу, а он совершенно чистокровный эльф, даже ты не придерешься при всем желании.

Нянюшка не нашла, что на это возразить.

После завтрака я отправилась искать госпожу Велиру, внутренне готовясь к непростому разговору.

Экономку я нашла на первом этаже, она раздавала указания горничным: Алетта, как видно, пока не оправилась от своего непонятного недуга.

– Приступайте. Возникнут вопросы – буду у себя, – отчеканила экономка при моем появлении и повела меня за собой.

В кабинете Велиры я оказалась впервые: небольшая, лаконичная комната: стол, пара кресел, шкаф для книг и бумаг, ничего лишнего. И не подумаешь, что где-то тут притаился волкодлак.

– Позвольте еще раз принести вам свои извинения, – сухо начала женщина, когда мы расположились по разные стороны стола. Наша беседа совершенно точно не доставляла ей удовольствия. Но откровенно пренебрежительного тона она себе больше не позволяла.

– Госпожа Велира, – начала я, не желая ходить вокруг да около. – Его Светлость рассказал мне, что благодаря толике гоблинской крови вы сохраняете разум во время... превращения. Я бы хотела узнать немного больше о том, с чем.. с кем имею дело.

– Что ж, это разумно, – экономка легко постучала коротким острым ногтем по корешку лежащей на столе книги. Затем сплела пальцы рук вместе, выпрямила спину так, что мне почудился повисший в воздухе звон перетянутой струны, и начала рассказывать, смотря не на меня, а немного в сторону и вниз.

– Это произошло немногим меньше десяти лет назад. Я с семьей жила тогда при одном богатом доме. Мой муж служил дворецким, я – старшей горничной. Нашему сыну было семь.

Все шло прекрасно до поры до времени. Как-то ночью мне послышались подозрительные звуки на улице, я решила, что конюхи снова не уследили за привезенным недавно для хозяйской дочки пони.

Так и вышло. Пони был в саду. Разорванный на куски. А рядом с ним стоял огромный волк.

Я испугалась, подняла шум, он кинулся ко мне. Мог бы убить меня одним ударом лапы, но почему-то укусил. Позже стало известно, что это был один из местных – кузнец, живущий на отшибе, у леса. Его иногда приглашали в имение, если работа имелась. Может, узнал меня, не знаю..

Укус мне удалось скрыть, но такое шило не утаишь в мешке долго: первый оборот не заставил себя ждать.

Я знала, что волкодлаки не ведают, то творят в своем зверином виде – нежить берет верх над разумом. Но со мной было иначе: я помнила и осознавала почти все. Не так ясно, как хотелось бы, где-то на уровне пятилетнего ребенка. Но понять, кто передо мной – зверь, которого можно съесть, или же разумное создание очень даже могла. Только объяснить это близким оказалось невозможным.

Муж догадался обо всем первым: заметил мои ночные отлучки, странности в поведении, а потом увидел и шрам от укуса. Я пыталась достучаться до него, но тщетно. Он сталкивался с волкодлаками и слишком хорошо знал, как они умеют притворяться. Муж вызвал стражей, я в ужасе бежала в лес, даже не попрощавшись с сыном.

Не знаю, чего я боялась больше – смерти или того, что мой мальчик будет считать меня чудовищем.

Но мне повезло: среди стражей в тот раз оказался Его Светлость.

Меня окружили, я же растерялась и почти не оказывала сопротивления, а еще инстинктивно, заглядывая в глаза всем по очереди, пыталась найти того, кому смогу хоть что-то объяснить. Рэй заметил, что я веду себя не так, как прочие волкодлаки, заинтересовался и не позволил уничтожить меня на месте.

На время разбирательства он посадил меня в темницу, а затем в течении нескольких дней беседовал со мной в обеих ипостасях и пришел к выводу, что я могу держать себя в руках.

Он дал мне место здесь, в Далиране, а сына помог устроить в хорошую закрытую школу в Шаливаре. Там я изредка могу его навещать.

А еще он дал слово убить меня, если я когда-нибудь сорвусь и начну охотиться на разумных созданий. Не знаю, сможете ли вы понять, но последнее – не угроза, а большая услуга, роскошь, доступная не всем , – последние слова госпожа Велира произнесла очень тихо, с горьким сожалением, отозвавшимся болезненным уколом внутри.

– Я понимаю вас, – отозвалась я. – Мне приходилось уже видеть ситуации, когда смерть — это благо. А какого это – быть...

– Нежитью? – ухмыльнулась Велира. – Это.. иначе. Жизнь в нормальном виде становится похожей на ожидание – чувств и эмоций меньше, мир вокруг тускл и не слишком интересен, но стоит сменить ипостась – и он расцветает даже не красками – разноцветными запахами.. Становится весело, любопытно – и очень просто, значение имеет только то, что происходит сейчас: хочется есть – ловишь добычу и ешь, нужно бежать – ты бежишь. Хочется совершить каверзу – крадешь козу у зарвавшихся селян, – экономка насмешливо посмотрела в мою сторону.

– Значит ли это, что вы никогда не убивали эльфов?

Женщина помолчала, растирая пальцы.

– Такое случалось, – произнесла она наконец, внимательно смотря за моей реакцией, – но не ради еды, иначе Его Светлость давно бы сдержал обещание. Одного я убила, обороняясь, двоих выслеживала сама – они замыслили недоброе против Его Светлости, и еще двое поплатились жизнью за разбой и истязание женщин.

– А как вы их..? – спросила пересохшими губами.

Велира весьма красноречиво сделала мах рукой, скрючив пальцы.

– Госпожа Велира, госпожа Велира, – забарабанили в дверь, а потом и открыли, не дожидаясь приглашения. На пороге обнаружилась одна из горничных, – А чем лсподручнее кровь от ковра оттереть? Олли, неумеха, палец поранила и...

– Уксуса у госпожи Шухр на кухне попросите, – отозвалась экономка. – Палец-то нашли чем перевязать, иначе сейчас все зальете?

Она поднялась со своего места, я поспешила сделать то же самое.

– Я немного умею лечить, – пояснила я ей в ответ на недоуменный взгляд.

Олли, старательная, но бестолковая девица так и стояла посреди гостинной, зажав порезанный палец ладонью. И при виде нас с Велирой поспешила спрятать его за спину.

Я достала из кармана платья чистый платок и подошла к горничной. Палец был порезан сильно, и крови натекло порядочно. Пришлось сначала перевязать его платком, а уже потом понемногу вливать в него живу. Залечить сразу порез я не могла, но вот остановить кровь и немного обезболить сумела.

– Вот спасибо, леди. А платок как же ваш? – хлопала глазами девушка.

– Оставь себе и пока не снимай, – отмахнулась я, ища глазами Велиру. Та нещадно гоняла остальных горничных и нехорошо посверкивала глазами в сторону моей «пациентки».

Когда мы снова вернулись в ее кабинет, экономка продолжила наш разговор.

– Я рассказала вам все так подробно, леди, не просто так. Я хочу, чтобы вы понимали, чем именно я обязана Его Светлости и что могу сделать, если пойму, что вы представляете для него опасность, – ее темные глаза смотрели так цепко и холодно, что я сразу вспомнила издевательский взгляд волчьих глаз, буравящих меня исподлобья.

– Понимаю, – сказала медленно, разглядывая волкодлачку в ответ. – А как вы собирались поступить со мной вчера?

Велира усмехнулась и качнула головой, словно стряхивая напряжение, возникшее между нами.

– Хотела напугать вас. До икоты, до мокрого белья. Чтобы вы бежали из Далирана, сверкая пятками. Но, вы оказались намного смелее, чем я думала. Бросились спасать девчонку от страшного зверя, – улыбка экономки сейчас была до того похожа на волчий оскал, что мне даже странно стало, как это я не поняла всю правду о ней раньше, – Я вас даже зауважала.

Пожалуй, в ее устах, это было сродни комплименту.

– Госпожа Велира, – сдержано произнесла я, – у меня есть еще один, последний вопрос к вам: эти убийства в лесу... Вы не знаете, кто бы это мог сделать?

– Не знаю, – голос ее звучал спокойно, однако глаза ее сузились предупреждающе, а губы вытянулись в одну тонкую, нервную линию. – Должно быть, дикие звери. По ночам в лесах небезопасно.

«Особенно для молодых особ, сующих свой нос куда не следует».

Что ж, общий смысл послания я уловила.

Я выдавила из себя вежливую улыбку, поблагодарила экономку за интереснейший рассказ и вышла из кабинета.

В гостиной все еще работали горничные. И я с неудовольствием отметила, что непутевая Олли уже где-то оставила мой платок и ходит без повязки.

«Ну и Элле с ней, ее же палец, не мой», – подумала я с досадой и отправилась искать нянюшку, чтобы сообщить, что буду наверху, в своих комнатах.

Оставшись одна, я направилась к каминной полке, перетащила часы оттуда на стол и, вооружившись инструментами для рукоделия и учебниками по механике принялась разбираться в часовом механизме.

Не то, чтобы я вдруг решила стать великим часовщиком. Я была уверена, что моего грубого вмешательства этот механизм не выдержит. Но мне отчаянно необходимо было чем-то себя занять и как-то упорядочить ту неразбериху из мыслей и чувств, которая сейчас во мне бушевала.

Поначалу это мне не удавалось – пальцы подрагивали от напряжения, мысли так и норовили соскочить, словно их магнитом затягивало в водоворот тяжелых переживаний, вместо названий деталей и принципа работы я снова и снова возвращалась к событиям вчерашнего вечера и недавней беседе с Велирой.

Но я упрямо продолжала читать и ковыряться в механизме и постепенно увлеклась не на шутку. Я поняла, что такое ангренаж, нашла центральное и промежуточное колеса, а также триб анкерного и пружинный двигатель. Я разобрала часы по деталям и разложила их в ряд на столе, зарисовав предварительно схему их расположения. И когда я начала собирать их обратно, в моей голове незаметно вырос, выкристаллизовался из общего хаоса, ответ.

Леди Навия говорила нам с сестрами как-то, что не всякую правду нужно знать. О чем-то настоящей леди не стоит и думать, а на что-то – закрывать глаза. Думаю, она имела ввиду мужские «шалости» на стороне. Но мне всегда не нравилась подобная мысль, всегда казалось, что лучше знать истинное положение вещей, как бы неприятно это не было. А вот теперь я впервые задумалась, так ли это и даже в чем-то поняла свою мачеху.

Иногда неведение — благо. Оно снимает с тебя ощущение вины и ответственности. Но благом оно становится, если ты все равно ничего не смог бы сделать, исправить, восстановить и наладить, иначе оно стремительно становится сродни.. предательству?

Да, я ужасная трусиха и предпочла бы совсем ничего не знать об убийствах и о том, что Десмонд как-то причастен ко всему этому ужасу. Разговор с Велирой еще больше убедил меня в этом. Я хотела бы отвернуться, сделать вид, что я ничего не вижу, не слышу – и не думать об этом.. если бы.. Если бы не имела возможность что-то изменить. В моем же нынешнем положении это становилось низостью. Я не могла ясно объяснить даже себе, почему, но ощущала это всем своим существом.

Я должна, я обязана узнать все. И задать тот вопрос, который вчера ждал от меня рэй, тоже. Как бы я ни тянула время, что бы ни придумывала, я еще вчера понимала, что выбора – знать или не знать – у меня нет. Дело не в том, что я услышу в ответ. А в том, как я буду жить после, зная, что у меня был шанс помочь... хоть кому-то, и я им не воспользовалась.

Я закончила собирать часы. И они, к немалому моему удивлению, снова пошли. Под мерное их тиканье я вслушивалась в себя.

Оказалось, что когда нет выбора, страх тоже... не улетучивается, но уменьшается, забирается в самую далекую щель – неприятное присутствие его все еще ощутимо, но ты уже можешь почти не обращать на него внимание. Я была почти спокойна.

Спокойствия этого хватило и на прогулку с Роной, и на разговор с Уллой, которая все никак не могла успокоиться, коря себя за вчерашний проступок, и на неторопливый, размеренный ужин, за которым с улыбкой поддерживала разговоры и о погоде, и о родственниках, и об очередной поездке в Рейтар, которую собиралась предпринять моя компаньонка. И даже когда я оставила нянюшку в гостиной с рукоделием и отправилась в башню хозяина замка, оно было со мной. И когда, постучав, произнесла «Десмонд, это я, вы не могли бы открыть?», то была полна решимости сделать то, зачем пришла.

А вот раздавшееся в ответ «Входите, Мари, не заперто» приглушенным уставшим голосом чуть не лишило меня самообладания. В горле запульсировало, голова закружилась, и мне понадобилась вся имеющаяся у меня воля, чтобы взяться за ручку, а не броситься бежать.

В башне царил полумрак, лишь огонь в камине, да несколько свечей на столике разгоняли успевшие сгуститься сумерки. В ближайшем к камину кресле, вполоборота от меня сидел д'Оррэль и смотрел на огонь. Руки его неподвижно лежали на подлокотниках.

– Я знал, что вы придете, – сообщил он мне, не поворачивая головы в мою сторону.

Я подошла ближе, желая разглядеть его лучше. Сидел он, по обыкновению своему, вытянув ноги и откинувшись на спинку кресла, и казался сейчас очень утомленным. Рукава белой рубашки были закатаны почти до локтей, воротник распущен, а на груди, от плеча вниз, алела тонкая, расплывающаяся по светлой ткани полоса, при виде которой я тотчас забыла, зачем пришла, зато почувствовала, что начинаю злиться.

Быстрый взгляд, брошенный на повязку на левой руке, только усилил это неожиданно возникшее негодование: разумеется, там тоже проступали кровавые пятна.

Едва отдавая себе отчет в своих действиях, я подошла ближе, нагнулась над сидящим мужчиной, уперев одну руку в бок, будто строгая нянюшка, заставшая своих воспитанников делающими то, что она им строго-настрого запретила, и, не обращая внимания на слегка недоуменный взгляд в мою сторону, указала на полосу на его груди.

– Что это такое?

Ответа дожидаться не стала, решив удостовериться во всем своими глазами. Должно быть, так сказалась вчерашняя целительская практика, когда я сидела у постели роженицы, помогая врачевателю, только я, ни секунды не сомневаясь в своем на то праве, и движимая исключительно желанием произвести осмотр, начала расстегивать пуговицы на рубашке рэя.

– Что это, я вас спрашиваю?

Он не сопротивлялся, вообще не шевелился почти, разрешая делать все, что мне заблагорассудится, только взглядом за мной следил словно дикий кот за ничего не подозревающей синицей. И от этого становилось жарко.

Разумеется, под рубашкой обнаружился порез. Тонкий и очень свежий.

– Что? Вы ведь обещали мне так не делать, помните? – я с укором посмотрела на него. В его глазах плясали, отражаясь, оранжевые язычки пламени. Почти осязаемый взгляд прошелся по моему лицу, шее и замер в вырезе платья.

– Помню, – отозвался он задумчиво, все так же разглядывая мой треклятый бюст. – А еще холмы..

– Какие холмы?

– Недалеко от Шаливара есть прекрасная холмистая местность, – сообщил он мне. – Ммм... дивные виды, Мари: округлые, приятные глазу линии; ручьи, стекающие со склонов прямо в ложбинки... Прелестный такой пейзажик.

Как ни возмущена была его словами, как ни хотелось мне высказаться по этому поводу и прикрыть «пейзажик» рукой, я все-таки поняла, что мне просто заговаривают зубы.

– Вы не ответили на мой вопрос, – уличила я его.

Порез все еще продолжал кровить. Целитель, живущий глубоко внутри каждого благословленного Пресветлым эльфа, страдал во мне от желания помочь.

Я положила ладонь д'Оррэлю на грудь и прикусила губу. Он задержал дыхание.

– Только кровь остановлю, – пояснила я.

– Нет, – его рука легла поверх моей и немного сжала ее, не позволяя сотворить даже простейшего магического действа.

Глаза, кажущиеся в полумраке бездонными, смотрели в упор.

– Не хочу облегчать ему задачу.

Я отмахнулась от этих непонятных слов, не желая снова отвлекаться от основного вопроса.

– Зачем, Десмонд? – спрашивала я, поглаживая смуглую кожу вдоль пореза. – Вы же дали мне слово.

– Дал, – согласился он, убирая мне за ухо тонкую, выбившуюся из прически прядь. – И сдержал его.

– Это называется «сдержал»?

– Да, – он смотрел на меня внимательно, с неподдельным интересом – «угадает или нет»?

Я же думала лихорадочно: если он не делал этого, но отметки налицо, выходит..

– Это кто-то другой? – спросила приглушенно, пока палец мой самовольно тянулся к его губам, обводя их правильный контур.

– Да.. плохая идея, – еле слышный шепот, еле уловимое движение губ.

И эти невозможные глаза так близко. Я забыла все – то, зачем пришла, и другой вопрос, который так и остался пока неозвученным...

– Почему? – произнесла почему-то тоже шепотом. – Я ведь могу и приказать.

– Прикажи, – он ухмыльнулся отчаянно и нагло.– Ты только развяжешь мне руки, а сама получишь жестокий урок.

Ладонь его гладила мое лицо и я снова едва не замурлыкала от этого прикосновения.

– И какой же? – спросила, прижимаясь щекой к его руке.

– Не верь мне, Мари, – произнес он, ухватив пальцами мой подбородок. Сердце тут же ухнуло вниз, а отблески пламени в его глазах показались погребальным костром моих глупых надежд. – Не верь в любовь: это сладкий яд, заставляющий свою жертву пускать слюни от счастья за мгновение до того, как у нее вырвут сердце и растопчут в грязи.

Рука его скользнула вниз, а я отшатнулась, не понимая, что все это значит, оглушенная собственным грохочущим сердцем и ноющим, болезненным предчувствием.

Десмонд поднялся, подошел к камину, едва заметно пошатываясь, точно был не совсем трезв. Вот только ни вином, ни эликсирами от него не пахло. Поворошил дрова в камине и, смотря на огонь, негромко, почти скупо, будто припоминая заученный когда-то урок, зачитал на память:

Мне видится в тонах зеленых свет,

Хотя зима и осень правят балом.

Моей Весны зеленоглазой след

Везде я зрю. Ее инициалы

Рука моя выводит каждый раз,

Когда задумаюсь. Любви своей вассалом

И подданным ее, не напоказ –

В душе – быть горд и счастлив бесконечно.

И с честью выполнить любой ее наказ

Клянусь..

Каждая строчка маленькой острой иглой входила мне прямо под сердце. Последнее слово же упало на него холодным тяжелым камнем.

– Кто это написал? – спросила, стискивая до боли пальцы, когда снова обрела дар речи.

Он посмотрел на меня и усмехнулся.

– Один влюбленный идиот. Хотите, Мари, я расскажу вам историю?Вы найдете в ней много интересного. Присаживайтесь.

Я совершенно машинально опустилась в ближайшее кресло.