Первый снег

«В тот год был алым первый снег...»

– Не делайте резких движений – испугаете, – шепнул мне д'Оррэль. – Лучше позовите и покажите лакомство.

– Плясунья! Девочка! – ласково-ласково начала я.

Лошадь тут же навострила уши и посмотрела в мою сторону..

– Иди сюда, – я пощелкала языком, подзывая ее и показала ей большую краюху хлеба. – Смотри что у меня есть!

Прясунья издала короткое ржание, в котором очень ярко слышалось сомнение.

– Я вовсе на тебя не сержусь, не бойся, – продолжила я, и кобылка несмело сделала два шага навстречу. Но, к великому моему разочарованию, не от обрыва, а вдоль него. Кажется, она чувствовала себя увереннее, когда нас разделяла полоса невысокого кустарника.

Я, в свою очередь, стараясь двигаться очень плавно, двинулась к ней.

– Стойте, где стоите, – почти прошипел Десмонд, – и положил тяжелую лапищу мне на плечо.

Чуткий слух лошади уловил этот звук, и она тут же подала назад. Я раздраженно скинула его руку и принялась снова приманивать беглянку.

И у меня почти получилось. Плясунья, двигаясь все так же вдоль обрыва, шла ко мне, а я – к ней, аккуратно пробираясь через кустарник. Я протянула руку с угощением и, пока она ела, смогла ухватить повод. Оставалось только слегка подтянуть его на себя.

– Давай же, Плясунья, иди сюда...

Наверное, я поторопилась и, отступая, налетела спиной или тем, что пониже ее, на еще один куст. Что само по себе скорее неприятно, чем страшно. Но из этого куста черной тенью метнулась встревоженная птица, Маахт ее побери, да еще, будто нарочно, в сторону кобылы, едва не задев крылом ее морду.

Плясунья дернулась в ужасе, отпрянула назад и прыгнула, нелепо, боком, желая оказаться подальше от испугавшего ее создания.

Копыта не нашли под собой опоры, и она, издав испуганный, почти детский, крик покатилась вниз, увлекая меня за собой.

Все произошло так быстро, что я даже не успела понять, что происходит: меня просто дернуло вперед и вбок , земля ушла из-под ног, внезапно оказавшись у моего лица. Повод выскользнул из пальцев. Я замахала руками, машинально хватаясь сначала за воздух, а потом за траву, землю и все, что под них попадало. Голова заполнилась хаотическим нагромождением звуков – треском одежды, окриком «Мари!» и страшным, надрывным плачем Плясуньи.

Сильные руки обхватили мои запястья, а потом и предплечья. Я отчаянно забрыкалась, пытаясь забраться наверх, почти ничего не видя, кроме синих, невозможно синих глаз и мечтая оглохнуть, чтобы только не слышать этот рвущий на части плач.

– .. вы целы? Мари! – Меня схватили за плечи, и я какое-то время просто смотрела перед собой, пытаясь отдышаться и набраться смелости, чтобы посмотреть вниз.

– Плясунья, – пробормотала я,– она плачет... Почему она так плачет?

– Мари, вы меня слышите? – голос д'Оррэля удерживал сознание на поверхности.

Я кивнула.

– Тогда ждите меня здесь, никуда не уходите. Ни шагу, вы меня поняли?

Я опять кивнула. Рэй же, оставив меня одну, торопливо зашагал туда, где склоны были более пологими.

Я закусила палец и, наконец, посмотрела вниз, ища взглядом лошадь. Сердце мое сжалось в холодный комок и подскочило к горлу: она лежала внизу, отчаянно суча передними ногами, одна из которых явно была травмирована. Задние ноги и круп Плясуньи не двигались, будто принадлежали совершенно другой лошади. С первого взгляда было ясно, что помочь бедняжке не смогут даже жрецы Пресветлого.

Десмонд спустился вниз довольно проворно – где боком, где придерживаясь за траву. Подошел с кобылке сзади, чтобы не попасть под копыто, и присел рядом .

– Больно, милая? Потерпи немного, – заговорил он с ней, прикасаясь к напряженной шее, – Скоро все пройдет, обещаю. Веришь мне?

Плясунья снова зашлась в плаче.

– Знаю, милая, знаю.. – его руки гладили холку, пальцы перебирали гриву, глубокий голос завораживал, успокаивал, – боль уйдет, я помогу, тихо-тихо.. красавица какая...

Постепенно кобылка притихла, только всхлипывала жалобно, будто обиженный всеми ребенок, а д'Оррэль очень нежно положил ее голову на сгиб локтя, заставляя слегка запрокинуть ее назад и все гладил, успокаивал.

А потом очень осторожно, чтобы не потревожить Плясунью достал из ножен на поясе длинный, слегка закругленный на орочий манер охотничий кинжал. И поднял взгляд на меня.

– Не думаю, что вам стоит на это смотреть, – он говорил тихо, все так же бархатно, будто обращаясь к бедной лошадке, но я услышала и только тихо качнула головой.

Мне казалось, если я отвернусь – это будет предательством по отношению к Плясунье и.. к нему.

Рэй пожал плечом и тут же вернул свое внимание лежащей на его руках бедняжке.

– Пора, милая..

Левая рука его чуть резче запрокинула лошадиную голову назад и в последний раз огладила лоснящуюся шею. Правая же, сжимающая кинжал, полоснула по ней одним быстрым, уверенным движением. Лезвие глубоко вошло под темно-коричневую кожу, оставляя на ней кричаще алую полосу.

Кровь мелкими летящими каплями брызнула в разные стороны, орошая траву невозможно яркими красками. Словно на нее опрокинули корзину с ягодами.

Плясунья захрипела, и Десмонду пришлось приложить усилия, чтобы ее удержать.

– Все, милая, все... – он продолжал гладить ее и уговаривать, будто не замечая, что правая рука его почти по локоть расцвечена алым.

Кровь уже не брызгала из раны, а лилась непрерывным потоком. Таким горячим, что белые хлопья снега таяли, не долетая до него. Снег?

Я только сейчас заметила его.. Белый кружевной пух, крупный, похожий на лебяжий, опускался с неба медленно, красиво, завораживающе..

Первый в этом году снег.. Теперь он навсегда будет связан в моей памяти с кровью и смертью.

Десмонд еще какое-то время сидел, держа голову Плясуньи на руках, А потом что-то тихо проговорил ей на прощание, осторожно переложил ее на землю и встал в полный рост. Поднял лицо к небу, закрыл глаза и несколько мгновений так стоял. Холодные небесные перышки, танцуя, опускались на его лицо, легко и нежно целуя веки, щеки, ресницы и губы – и таяли, оставляя на бронзовой коже прозрачные капли.

Потом он оттер пучками травы кровь с рук и кинжала и начал подниматься вверх по склону.

Я смотрела на то, как он идет, и со мной стало твориться что-то странное. Я будто начала видеть все четче, от яркого света заслезились глаза. За спиной Десмонда я замечала то черную тень, то белое сияние, а лицо его – все с теми же резкими, суровыми чертами – показалось вдруг невозможно прекрасным, как если бы посланник Эллиана сошел с небес к нам на землю.

Меня затрясло. Хотелось так многое ему сказать: о том, это из-за меня, а он все сделал правильно, о том, что мне до слез жаль Плясунью, но я рада, что он помог ей уйти, не мучаясь, о том, что она наверняка умерла счастливой, ведь перед смертью ее гладили такие руки, о том, что, может, он, конечно, и волкодлак, но сегодня я не видела в нем жестокости – лишь милосердие.

Но когда его руки легли мне на плечи, когда я отыскала глазами два синих кусочка летнего неба, когда он с беспокойством произнес: «Мари?» я нашла в себе силы прошептать только одно:

– Умирать не страшно, если смерть – это ты..

Он застыл на мгновение, а потом принялся внимательно меня разглядывать.

Мне хотелось сказать еще хоть что-нибудь, но слова никак не желали выговариваться, путались на языке, как противные орочьи руны в книжках.

– Только истерики нам не хватало, – проговорил Десмонд. – Мари, посмотрите на меня.

Он взял мое лицо в свои ладони и легко похлопал ими по щекам. И от этих прикосновений у меня в голове окончательно помутилось. Две картины в моем воспаленном сознании наложились одна на другую – прикосновение мужских рук к моему лицу – и пальцы Десмонда, нежно гладящие шею обреченной Плясуньи..

Я обхватила его запястье, не давая отстраниться, и принялась тереться щекой о его ладонь, находя в этом утешение и странное, необъяснимое наслаждение. Я прижималась к ней губами, но вряд ли это слепые тычки можно было назвать поцелуями.

Я накрыла его руку своими и, скользя ею по щеке вниз и еще ниже, ощутила каково это – когда горячие мужские пальцы проводят по нежной коже от мочки до ключицы и впадинки на шее – и снова вверх, но уже с другой стороны...

Это оказалось так приятно, что я едва не мурлыкала от блаженства. Боюсь, если бы в это время д'Оррэлю вздумалось вынуть кинжал, я бы, не раздумывая, сама подставила под него горло.

– Что вы творите? – донесся до меня его голос. Он звучал непривычно, немного растерянно, и я открыла глаза, желая убедиться, что мне не показалось.

Чтобы поймать его взгляд, пришлось приподнять подбородок. Глаза, которые я привыкла видеть недоверчиво-прищуренными, сейчас казались огромными, широко распахнутыми. А еще они были темными... непривычно темными, и понадобилось доля мгновения, чтобы понять причину этого: зрачки. Они были сейчас такой ширины, что я могла провалиться в них с головой, упасть как Плясунья с обрыва – в небытие и смерть...

Внезапно мне захотелось попросить его о чем-то очень личном: научить меня этому – как можно быстро, без боли помочь уйти живому существу. Страх, что я снова окажусь в такой ситуации, что я снова буду слышать этот плач, а его не будет рядом, поселился внутри меня. Он должен меня понять. Кто, если не он?

– Десмонд, – проговорила я севшим голосом, – я хочу ва..

– Хватит, Мари! – пальцы на моей шее стали жесткими, будто каменными, а в следующий миг д'Оррэль резко отстранился от меня, растирая лицо ладонями. – Вы так стремитесь угодить моему брату, что готовы даже на это?

Его слова и привычный язвительный тон отрезвили меня быстрее, чем это мог бы сделать ушат ледяной воды. Я вздрогнула, скидывая с себя странное оцепенение вместе с ощущением чего-то таинственного, вечного, торжественно-прекрасного.

Вместо этого я нашла себя неряшливой, в грязном, местами изодранном и расстегнувшемся у ворота платье. Там, внизу, лежала несчастная лошадь, которую пришлось умертвить из-за моей неуклюжести. А я сама буквально мгновение назад творила невесть что... Действительность обрушилась на меня слишком быстро, ошеломила. А еще стало до ужаса больно и обидно: д'Оррэлю снова удалось одной фразой вывернуть вывернуть все наизнанку, будто я.. я..

– Где же ваша хваленая благопристойность? – продолжил он, зло, едко. – Издохла в вместе с этой кобылой?

Ярость поднялась внезапно разбушевавшимся пламенем, в ушах зазвенело, я взвилась с места и бросилась на этого мужлана. Как же я ненавидела его в этот момент! Какой обманутой себя ощущала! Я замахнулась, желая отвесить ему хлесткую, болезненную пощечину. Но затея эта с самого начала была обречена на провал: он почти играюче перехватил мою руку, сжал ее крепко, не позволяя вырваться и молча, напряженно смотрел на меня. В глубине его глаз, в слегка приподнятых бровях мне почудилась на миг тень удивления, но я не собиралась больше покупаться на его мнимое благородство. Дернула рукой еще раз, пытаясь освободиться, а потом взгляд мой скользнул к его руке, к полоске оголенной кожи чуть ниже запястья – между рукавом куртки и задравшимся вверх краем белой повязки. И злость схлынула, уступив место замешательству пополам с нарастающей тревогой: на смуглом, цвета темной карамели, фоне выделялся едва затянувшийся, с багровой, почти черной, коркой шрам в форме старой витиеватой эльфийской руны времени. Такой четкой, словно ее вычертили на коже острым лезвием.

«Скоро».

Я подняла вопросительный взгляд на Десмонда, но он тут же отпустил мою руку, одернул рукав и сделал несколько шагов вперед, обойдя меня стороной.

– Нужно возвращаться, – бросил он через плечо, не глядя, – раз уж вы пришли в себя. Было бы неплохо привести вас в порядок прежде, чем за вами явится ваша челядь.

– Вас волнует их мнение? – я двинулась за ним, спешно застегивая платье и поправляя плащ. Перед глазами так и стояло видение кровавого знака, щеки все еще горели от прикосновений, а на душе царила такая сумятица, что я даже порадовалась тому, что воспринимаю все немного отстранено, как в тумане: после всех пережитых волнений на меня навалилась странная апатия, не мешающая размышлять, но притупляющая все чувства и ощущения.

– Нет, – сухо уведомил меня д'Оррэль, – Просто не хочу слушать лишние вопли.

«Наверное, стоило его спросить о том, что означает эта руна», – подумала я почти равнодушно. Подумала – и все так же молча, как лошадь в поводу, пошла за рэем дальше.

И на предложенную руку оперлась послушно, и неспешно спускалась со склона, смотря исключительно вниз, лишь краем глаза отмечая, что мой спутник время от времени поглядывает на меня искоса. Пусть себе смотрит и думает, что хочет.

Лошадь... Плясунья. Мои мысли вернулись к ней. Если бы я только привязала ее как следует, если бы не наткнулась на этот вурдалачий куст, если бы я отказалась от самой мысли об этой поездке и осталась в замке, она была бы жива. Я одна во всем виновата...

Должно быть, последнюю фразу я произнесла вслух.

Десмонд резко развернулся, окинул меня уничижительным взглядом, задержавшемся немного на губах и шее.

– Разумеется, вы одна, Мари! – раздраженно проговорил он. – Это же вы загнали лошадь на склон, вы столкнули ее с обрыва, вы переломили ей хребет! Нет? Тогда не порите чушь!

Впервые я была признательна ему за грубость. Начни кто-то мягко убеждать меня или уговаривать, я бы все равно не поверила. Но его категоричный, почти суровый тон, едкая ирония в голосе на этот раз вызвали в душе почти облегчение, не позволили провалиться в пропасть самобичевания. А точнее, быстро выдернули меня оттуда. Как он сам удержал меня, когда я чуть не покатилась по склону вслед за Плясуньей.. И ведь еще неизвестно, чем завершилось бы мое падение, не удержи он меня.. Даже сквозь окутывающую меня пелену безразличия я ощутила укол страха.. и невольную благодарность.

– Спасибо, – сказала все так же отрешенно, – за то, что не дали упасть.

– Пожалуйста, – усмехнулся рэй, снова проходясь по мне странным взглядом. – Стоять на страже вашей добродетели того и гляди войдет у меня в привычку.

А я испытала некоторую досаду.. Ну, разумеется, из всех смыслов, которые могла нести моя фраза, он выбрал именно этот.

Снова подумала, не уточнить ли, что я имела ввиду обрыв. И снова промолчала.

Так мы и шли, не обменявшись больше ни единой фразой. И только подходя уже к дому, я заметила, что все еще опираюсь на руку д'Оррэля.

В доме я первым делом я уединилась в гостевой комнате, умылась, почистила, как смогла, платье, поправила прическу. А когда вышла в гостиную, на столе стояли кружка с горячим вином, блюдо с хлебом и разделанное на куски холодное мясо.

– Ешьте, – кивнул сидящий тут же Десмонд, – и будем выдвигаться обратно.

Я села за стол, обхватила кружку руками и сделала глоток. Внутри разлилось благословенное тепло, а я только сейчас поняла, что ужасно замерзла и проголодалась. Обступившая меня пелена спала, словно испугавшись простых и понятных ощущений, и все произошедшее сегодня казалось мне сейчас далеким кошмаром.

Я смотрела на мужчину напротив – рэй казался спокойным, хотя и несколько мрачным. Он невозмутимо пил горячий напиток из своей кружки и время от времени посматривал в мою сторону – не то чтобы с интересом, скорее просто убедиться, что я ем. Мой же взгляд то и дело останавливался на его левой руке и на повязке. «Скоро».. Имеет это какое-о отношение к ритуалам? В книге ничего не говорилось о вычерчивании рун на собственном теле, но я и прочитала-то всего ничего. Я помаялась какое-то время, а потом все-таки решилась.

– Вы просили спрашивать вас прямо, – начала я.

– Было дело.

Вот теперь в его глазах читалось любопытство. Весьма настороженное, надо сказать. И я тут же пожалела, что затеяла этот разговор, но отступать было поздно.

– Скажите, Десмонд, вы и вправду занимаетесь оркханской магией?

Он раздраженно втянул носом воздух, поставил кружку на стол, посмотрел пару секунд в сторону с таким видом, будто цедил про себя совсем уж неприличные ругательства, а потом повернулся в мою сторону – резкий, суровый..

– Не лезьте в это, Мари, – очень медленно произнес он, будто хотел убедиться, что я расслышала и запомнила каждое отдельно взятое слово. – Вас сожрут – и не заметят. Езжайте в Шаливар и сидите там, пока Лерран не поймет, что вы для него бесполезны.

Разумеется, мне тут же стало не по себе.

– А руна? – предприняла я еще одну попытку, – что означает «скоро»?

– То, что я считаю дни до вашего отъезда, – с тем же самым выражением произнес он, встал из-за стола и отвесил мне насмешливый полупоклон. – С вашего позволения, Мари, отлучусь. Нужно взнуздать одного жеребца. Не желаете составить компанию?

Я чуть не поперхнулась от стыда и возмущения и покраснела, кажется, до корней волос.

– Мари-Мари, – с укором покачал головой лорд Наглец, – вы совершенно испорчены. Я, разумеется, имел ввиду Призрака.

«Разумеется».

Я с трудом удержалась от того, чтобы запустить кружкой в эту самовлюбленную физиономию.

Нет, с ним совершенно невозможно общаться. И спрашивать его о чем бы то ни было без толку.

«Не лезьте» и пара двусмысленных шуток – вот и весь ответ.

На глаза мне попались охотничьи сумки, стоящие сейчас на полу, неподалеку от стола. Я решительно подошла к ним, и, набравшись определенной смелости, заглянула внутрь. Увиденное, хоть и подняло все съеденное комом к горлу, но сказало о многом: несколько небольших заячьих тушек имели надрезы на шеях. Значит, ритуал все-таки был. Ну и что мне с того?

Может, подойти к нему и прямо спросить, не он ли убивает эльфов?

– Не лезьте в это дело, Мари, – пробасила я, передразнивая д'Оррэля, – а то сожру и не замечу.

Наверное, я должна была его бояться. Я прислушалась к себе. Рэй вызывал во мне целую прорву эмоций: безмерное раздражение, чувство вины, благодарность, но страха.. страха по отношению к нему у меня не было.

Мы отправились к замку спустя четверть часа. Меня Его самоуверенная Светлость, не слушая вялых возражений, посадил на Призрака, сам же шел рядом, успокаивая и подбадривая коня: тот явно не прибывал в восторге от моего общества. Зато к хозяину своему так и льнул.

– Кажется, я ему не нравлюсь, – заметила я.

– Его доверие сложно завоевать, – ответил д'Оррэль и похлопал скакуна по серебристой шее, – Мне это удалось далеко не сразу.

– Он и жеребенком был таким?

– Этого я не знаю. Призрак попал ко мне уже взрослым. Прежний хозяин его предал.

Конь будто понял, что речь идет о нем: издал короткое приветливое ржание и потянул морду к рэю. Удостоился легкого поглаживания и тут же был неукоснительно призван к порядку.

– Вы с ним похожи, – продолжила я так удачно завязавшуюся беседу и тут же все испортила: – цветом.. мастью и характеры у вас сложные.

Д'Оррэль метнул в меня быстрый хмурый взгляд, но смолчал.

– И оба мы – призраки себя прошлых, – тихо произнес он чуть позже, обращаясь к жеребцу. Но я услышала. И снова ощутила неловкость, будто подсмотрела что-то очень личное.

Мы успели пройти около трети пути, когда встретили маленький отряд, посланный мне навстречу: Дорана, Моргана и Эрла.

«Ваша Милость!» – «Леди Марита!» – «Слава Пресветлому!» – в восклицаниях моих слуг слышались радость и облегчение.

– А где Плясунья? – тут же насторожился Эрл.

– Упала в овраг, сломала хребет. Пришлось прирезать, – так равнодушно произнес рэй, что не присутствуй я при этой сцене, тут же заподозрила бы его в бессердечности и черствости.

***

– О чем вы только думали? Ну разве так можно? Такой неслыханный поступок для леди: уехать вдвоем с мужчиной, без компаньонки, без сопровождения на целых полдня. Что о вас подумают? – Напустилась на меня нянюшка, как только мы с ней остались вдвоем.

Да-да-да, я выслушивала это раз в пятнадцатый. И все благодаря Эрлу, который рассказал остальным, будто мы встретили на прогулке в лесу Его Светлость, после чего его, Эрла, тут же отправили домой.

– Этот мужчина – мой жених, – напомнила я ей.

– И сущий дикарь к тому же, да простит меня Элле!

Все эти правила и приличия неожиданно показались мне ужасной глупостью созданной лишь для того, чтобы усложнить жизнь и свести меня с ума.

– Рона, если бы этот дикарь собирался меня очернить, он бы уже давно это сделал, – ответила устало. – А если кому-то что-то кажется, то это исключительно его дело.

– Ну вот! – всплеснула руками моя компаньонка, – С кем поведешься.. Вы уже заговорили почти как он.

– Тут ты права, – вынуждена была признать я. – Общество рэя мне явно не на пользу.

– Ох, скорее бы уехать! – завела новую песню Рона. – Ужасный день. Только госпожа Алетта меня и поддерживала.

– Алетта? – насторожилась я.

– Да, она успокаивала меня. Убеждала, что вам рядом с Его Светлостью ничего не угрожает. Что с ним вы – как у Пресветлого за пазухой.

«На собственном опыте убедилась, должно быть» – зло подумала я. Упоминание этой особы было крайне неприятно.

– Да, скорей бы уехать, – сказала я вслух.

Остатком дня я распорядилась совершенно безалаберно: просто заперлась в своих покоях, сняла крышку каминных часов и и стала наблюдать за работой механизма, заглядывая в выданную мне Десмондом книгу. Не хотелось ни видеть кого бы то ни было, ни говорить.

Ужин попросила подать наверх и сказала, что лягу спать пораньше. После всех треволнений минувшего дня никто этому не удивился.

Перед тем, как лечь в кровать, я подошла к окну и долго смотрела сквозь стекло на залитый лунным светом двор замка. Снова пошел снег. Плавный танец его хлопьев снова ввел меня в отрешенное и почти зачарованное состояние. Я скользила рассеянным взглядом по серой брусчатке и замковым стенам, следила за полетом снежинок, и ни о чем больше не думала.

Ровно до тех пор, во двор не вышел д'Оррэль. Заторможенность мою как рукой сняло. Он же, не подозревая, что за ним наблюдают, преспокойно направился в сторону флигелей.

И сомневаюсь, что на ночь глядя он решил нанести визит госпоже Шухр.

Не знаю, какая муха меня укусила. Возможно, сказалась бессонная ночь или я просто растеряла остатки ума в лесу, но сидеть в комнате я не могла, мне резко перестало хватать воздуха.

Я набросила теплый плащ прямо на ночную рубашку, натянула на голые ноги сапоги и решительно направилась вниз. Зачем? На этот вопрос у меня не было ответа. Я ведь не могла не понимать, что найду там. Но мне вдруг стало жизненно необходимо удостовериться самой... Чтобы.. чтобы не питать больше никаких иллюзий? Пожалуй, так.

Я спустилась по лестнице, почти не скрываясь, не слишком заботясь, видит меня кто-то или нет. Вышла во двор, слегка ежась от холода: стылый ночной воздух тут же проник под плащ, морозя ноги и живот. Первым делом я подошла к воротам замка и остановилась в ожидании его сторожа. Господин Шухр тенью отделился от стены.

– Снова на прогулку, леди? – проскрипел он с вежливой улыбкой на тонких сухих губах, – Не самая лучшая мысль.

– Я здесь воздухом подышу, пройдусь – сообщила я ему.

– Я учту, – понятливо ответил гоблин и отступил назад.

А я пошла к флигелям. Шла не слишком быстро, давая себе время передумать. И когда свернула направо, к дому Алетты, почти себя в этом уговорила.

«Хорошо, я не буду стучать сейчас. Обойду сначала флигель а там видно будет. Если так и не придумаю, что сказать, сразу пойду обратно».

И я принялась обходить дом в полной уверенности, что так все и будет.

Обратная сторона флигеля выходила в глухую часть сада и имела большое окно в виде арки. И именно оттуда струился теплый, желтый свет. И именно оттуда струился теплый, желтый свет. Я осторожно приблизилась – тяжелые шторы никто и не подумал задернуть – и все происходящее по ту сторону окна виделось мне как на ладони.

Это была спальня: большая кровать стояла почти по центру комнаты, по бокам от нее, расставленные полукругом,словно вокруг алтаря Эллиана, горели свечи.

А потом я увидела Десмонда. На кровати, вполоборота к окну.

Каскад почти белых, отливающих лунным серебром, волос, рассыпавшихся по темным плечам. Блики света ластящиеся к смуглой коже, расцвечивающие ее теплым живым золотом...

Мощный, совершенно обнаженный, словно сделанный из бронзы, он гребнем штормовой волны нависал над Алеттой – та лежала на животе, лицом от окна, и мне видны были только волосы цвета ореха, белая спина и рука, пальцами сминающая простыни.

Эта картина пронзила меня насквозь, вызвав вихрь совершенно противоречивых чувств: злость, ярость, острую боль – и восхищение какой-то первобытной, почти животной красотой происходящего.

«Оркханский аргумент в семейных спорах номер пять» – отметил отстранено внутренний голос.

Одной рукой мужчина держал вес собственного тела, другой же то поглаживал шею, то грубо, требовательно сжимал плечо лежащей под ним женщины.

Он казался мне то диким зверем, терзающим свою жертву, то божеством, грозным и прекрасным . И движения его бесстыдные, низменные воспринимались тогда как древний мистический ритуал.

Глаза мои наслаждались зрелищем, сердце разрывалось от боли и стыда – казалось, что прямо сейчас, на моих глазах у меня крадут что-то очень ценное – а щеки, губы и шея горели, еще помня прикосновения этих самых рук..

Я бы не выдержала так долго. И непременно ушла бы, навсегда сохраняя увиденное в тайне.

И я уже собиралась поступить именно так, когда он, словно почувствовав мой взгляд, посмотрел вдруг в мою сторону – и глаза наши встретились. Его взгляд исподлобья, тяжелый, шальной намертво пригвоздил меня к земле.

На долю мгновения он замер, темные брови слегка приподнялись, губы шевельнулись, произнося мое имя.. И надо было сразу повернуться и бежать, бежать оттуда что есть силы. Я же вместо этого подалась вперед, прижимаясь одной рукой к стеклу, а ладонью другой – к собственной щеке. Желание снова чувствовать его прикосновения стало совершенно нестерпимым.

Взгляд Десмонда налился темной тяжестью, губы искривила дикая, пугающая, совершенно распущенная улыбка, от которой все перевернулось у меня внутри. А в следующее мгновение он продолжил двигаться, снова и снова, не сводя с меня глаз, не позволяя ни отвернуться, ни уйти, ни вздохнуть, связывая меня этим взглядом будто канатом.

Меня бросало в жар. От этой невыносимой улыбки, от безумства, плещущегося в его глазах, от невозможности прикоснуться к нему, от жуткого стыда, от грызущей ревности к Алетте. Низ живота стягивало болезненно и сладко. Всего этого оказалось слишком много для одной взятой меня.

И когда пронизывающий взгляд мужчины сменился застывшим, остекленевшим взглядом слепца, а по лицу его прошла судорога, я смогла наконец вернуть себя себе, отшатнулась от окна, а потом развернулась и сначала пошла, а затем и побежала, не обращая внимание ни на что вокруг. Кажется, сзади хлопнула дверь. Кажется, кто-то меня позвал. Я была уже далеко и не собиралась останавливаться. И по лестнице не взбежала — взлетела, и по коридору пронеслась, едва не погасив горящие свечи. И лишь закрыв за собой дверь, откинув в сторону плащ, содрав с себя сапоги и зарывшись поглубже в одеяло я позволила себе выдохнуть и расплакаться в подушку от всех переполняющих меня чувств.