Глава 12

– Надо бы с него балахон снять, – Волюшка вцепилась в ворот, намереваясь стащить с меня рясу. Я закрылась руками.

– Оставь его. Сейчас полегчает, – Шаманта смотрела на меня сурово. Понимала, что взопрела я не просто так.

– Надо ноги в холодную воду сунуть, – неугомонная Волюшка резво наклонилась и стянула с меня сапог. – А ножка–то какая маленькая. Как женская.

Черт.

– И коленка круглая.

– Ты еще в его штаны загляни, – оборвала подругу Шаманта, но сомнение уже вовсю распускало свои ядовитые цветы в голове младшей кухарки. Она медленно подняла глаза на мою руку, которой я держалась за ворот, потом на торчащую из рясы шею, где не было и следа от кадыка (а ведь у моего братца тот имелся!), потом на губы, которые я в ожидании разоблачения принялась кусать.

– Что это?

«Корнет, вы женщина?!»

– Ладно, угадала, – неожиданно сдалась Шаманта. – Это вовсе не Дон, а Лохушка. Девица подменная.

Волюшка, сидящая передо мной на корточках, упала на задницу. Она так и держала в руках сапог.

– З–зачем? – произнесла она.

Я выдохнула.

– Только не вздумай врать, – предупредила Шаманта. Ее глаза сделались темными от гнева. Она больше не верила мне и считала себя обманутой.

Пришла пора раскрыть правду. Не всю, конечно, а только ту ее часть, что касалась лично меня.

– Речь идет о жизни и смерти, – мой язык заплетался, и сердобольная Волюшка, поднявшись и бросив, наконец, сапог, быстро налила новую порцию отвара. Я выпила, гулко глотая, под пристальным взглядом двух растревоженных женщин.

– Говори! – Шаманту не разжалобил мой несчастный вид.

– Рассказывай, милая. Мы все поймем, – Волюшка прижала мою голову к своему мягкому животу. Я всхлипнула. Из глаз неудержимо потекли слезы. – Кем тебе приходится господин в голубом камзоле? Мужем?

– Нет. Женихом.

Пришлось выложить и про визит дядюшки в монастырь, и про знакомство с могущественной соперницей, которая грозилась уничтожить, если я вздумаю выйти замуж за Фельстана, и про последующее бегство и постоянный страх, что меня найдут.

– Встреча с настоящим хронистом действительно была случайной. Если бы мы сговорились заранее, я бы знала кличку своего осла и прочие мелочи, которые постоянно меня выдают.

– А твоя влюбленность в герцога? – Шаманта уже не злилась, но желала знать границы моего вранья.

– Нет, не влюблена, – я покачала головой. – Мне не до любви, мне бы выжить.

– Все понимаю, – Волюшка взяла табурет, села рядом, – монастырь, соперница, побег. Но почему бы не обратиться за помощью к жениху? Он знатен, богат и красив. От него–то зачем прятаться? Неужели не отстоит свою невесту?

– Он еще хуже. Властолюбец. Запрет в своем замке, как в тюрьме. Фельстану из–за знатного имени от меня только наследник нужен.

– Нет, все равно не понимаю, – мотнула головой Волюшка. – Разве жена не обязана рожать детей, быть при муже, особенно при таком? Любая бы с радостью согласилась.

– Стерпится–слюбится, да? – я обиженно надула губы. – А если не стерпится и не слюбится?

– Странная ты. Любви даже у наших бесстыдниц нет, а уж у кого воли больше, чем у них, – не унималась Волюшка. – Мне батя сказал, что пора, и в тринадцать я была сосватана, а в шестнадцать первенца качала. И думать не думала, чтобы возразить или того хуже – убежать. Доля женская такая: что старший в семье решит, то безропотно принять нужно.

– А где они сейчас? Твои муж и дети?

Судя по возрасту Волюшки, ее отпрыски должны быть подростками, если не старше.

– Нет никого. Ни мужа, ни деточек. Померли.

– Прости, – я закрыла рот пальцами.

– Ничего. Мне уже не больно. Грусть в сердце. Если вспоминаются, то мгновения счастья, которые в сиюминутной суете не ценились. Вот ты говоришь, не стерпится и не слюбится, а если наоборот? Вдруг ты свое счастье отталкиваешь? В первые дни я мужа боялась, он был гораздо старше меня. Холодела вся, когда Макил ко мне прикасался, а теперь вспоминаю, как жарко целовал, как на руках носил. Сначала меня, а позже, когда от родов большой сделалась, наших детишек. Одного на плечи посадит, второй на руке повиснет, а третий на ноге пристроится. И все смеются, – Волюшка зло смахнула набежавшую слезу. – В тот год мор сильно лютовал. Хорошо, если из большой деревни десяток людей выживал.

– Как страшно все…

– А ты разве не помнишь черный мор? – Шаманта сузила глаза, ища в моем лице признаки лжи. – Не так уж много лет прошло.

– Не помню. Я много чего не помню, – я ухватилась за придуманную с Кондом легенду. – Три года назад заново говорить училась. А память так и не вернулась. Меня дальние родственники в монастыре нашли, они же решили, что пора замуж.

– Тем более должна родных слушаться. Они сироте зла не пожелают. Еще повезло, что они не из нищих.

– Оставь ее. Говорит же, сильная соперница есть. Такая разговорами не обойдется. Изведет по тихому. Хорошо, что ты спряталась за маской ордена Света и Тьмы. Если близко ни с кем, кроме нас, не сходиться, не догадаются. И не переживай, такой павлин, как твой жених, долго в армии не задержится. Пусть даже для розыска явился, уедет не солоно хлебавши. Не было его невесты здесь и никогда и не будет.

– Спасибо, – я полезла за кошелем, но мою руку перехватили. – Я всего лишь хотела отблагодарить…

– Сострадание – это все, что у нас осталось. И мы им дорожим. Запомни, Лохушка, – Волюшка сделала ударение на первый слог. И получилось очень ласково. ЛОхушка.

– Простите, – от неловкости, что вынуждена продолжать врать, я смяла в кулаке рясу. Я бы открыла подругам, что мое имя Адель Корви, только кому от этого сделается легче? Неизвестно, как они поведут себя, когда начнется дознание, а от меня ниточка может привести к Конду, чего никак нельзя допустить. Да и это имя не настоящее. Я Аня. Аня Кротова. Я повторяю собственное имя чуть ли не ежедневно, чтобы не забыть, кто я и откуда. – Зовите меня лучше Доном.

– Скажи, ты на самом деле болеешь или специально делаешь голос грубым? – полюбопытствовала Волюшка, ссыпая очистки в ведро – их позже отнесут свиньям.

– Специально, – я достала из кармана фигурку Святой девы. – Достаточно вдохнуть, чтобы он изменился.

– Ну–ка, дай попробовать, – Волюшка выхватила из моих рук статуэтку и, откупорив ее, прижалась к отверстию губами. Несмело вдохнув, в ужасе заорала: – Ой, тварь, как жжется!

Но кричала она не своим голосом, что был достаточно мелодичным, а басом заболевшего мужика. От неожиданности кухарка запечатал рот ладонями.

– И как долго отрава действует? – поинтересовалась Шаманта, поднимая с земли брошенную подругой Святую деву.

– К полудню отпустит, – я больше переживала, не разбился ли мой «флакон», но не обнаружив на статуэтке повреждений, быстро убрала в карман.

– Бедняжка, как же ты терпишь? – пробасила Волюшка, и мы рассмеялись. Уж больно не вязался образ красивой, пусть и немолодой женщины, с ее нынешним голосом.

Пока мы держались за животы, Фельстан и Иллиса о чем–то договорились Они направились неспешным шагом к реке, чем я и воспользовалась, чтобы пробраться к себе. Попрощавшись с подругами, я напомнила им, что ко мне лучше обращаться как к мужчине и звать Доном, чтобы случайно не проговориться.

Закрывая дверь на щеколду, я вздохнула. Очень хотелось верить, что сын дядюшки Джовира здесь оказался случайно, Конд не пойман, а я и дальше могу числиться хронистом.

Чтобы выгнать тревожные мысли, решила взяться за дело.

Рассортировала бумаги, убрав из ящика исписанные рукой братца, разложила перед собой черновики и, убедившись, что не все чернило пролито, обмакнула в него перо. Но упавшая на чистую страницу клякса заставила задуматься. Рассеяно превратив ее в цветок, я вывела рядом сакральное «Что делать?». Мне никогда не приходилось читать мемуары или рукописи старых времен, а та манера изложения, которую избрал Конд – победитель заумного конкурса, категорически не понравилась Их Светлости.

Я подперла скулу кулаком и уставилась в окно. Панорама открывалась так себе. Я ее уже видела: притулившиеся на заднем дворе телеги, повозки и неуместная карета.

Почему–то подумалось, что герцог, хоть и относится к высшему сословию, кареты не любит. Не его это. У него крепкий конь, доспехи без вычурности, шлем как ведро, добротные, но далеко не новые сапоги.

– Он любит все простое, удобное, – шепотом произнесла я, – и именно поэтому ему не понравился витиеватый слог Конда.

И со всей очевидностью сделалось понятно, что писать следует без помпезности, просто, как мы пишем письма близким людям, перед которыми не стесняемся неспешного, даже пустого повествования, зная, что любая деталь письма будет прочитана с интересом. И с улыбкой на губах. Ведь эта весточка свидетельствует, что у твоей кровинки все хорошо.

«25 дня месяца спелень.

Армия герцога Э остановилась в предгорном селении Бугор, чтобы соединить силы кавалерии с отрядом копейщиков и ушедшими в Зохань обережниками. В ожидании встречи командующий задался целью извести тварь, напавшую на обоз. Увох унес жизни десятерых прачек».

Я покусала кончик пера и смело дописала:

«Прекрасные труженицы не должны оставаться безликими. Погибшие женщины верно служили армии и родине, поэтому хроники запомнят их имена».

Я поставила двоеточие и разметила строки цифрами от одного до десяти, а себе сделала мысленную пометку наведаться к прачкам и разузнать имена их несчастных подруг.

Исписав еще несколько страниц, я не забыла упомянуть свой первый день в армии, кутеж в «Хромой утке», долгий переход, велосипедный шлем, «спасший» влюбленную парочку, суету вокруг него, пересуды и волнения людей после нападения увоха, отношение обозных друг к другу и к новичкам, которых хоть и пытаются развести на деньги, всячески оберегают, являя тем прекрасные примеры дружелюбия.

Подвиги, которые следовало воспеть, я еще не видела, а потому решила описать жизнь армии вне полей сражений, о чем, быть может, с интересом прочтут через века. Тут я себе польстила, помня, с каким трепетом земные археологи и лингвисты расшифровывали древние письмена, чтобы узнать о быте рядового египтянина, ценах в Вавилоне, или трудностях солдата времен величия Рима. Несмотря на то, что эти истории были написаны о простых людях и их нехитрых буднях, они представляли огромную ценность для историков.

Осознав, какая важная миссия возложена на хрониста, я расправила плечи.

«Не знаю, как долго мне предстоит идти плечом к плечу со славным полководцем, но я клянусь исполнять свою работу на совесть».

Мои героические мысли были прерваны стуком в дверь.

Медведи Их Светлости подхватили меня и мой ящик с письменными приборами и запихнули в комнату напротив.

– Вот хронист, о котором ты спрашивал, – произнес герцог. Он сидел, расслабленно откинувшись на спинку кресла. Луч солнца, проникая в окно, заставлял вино в руках дюка Э светиться дорогим рубином. Их Светлость глотнул из кубка и отсалютовал им, указывая на меня. – Можешь донести до сведения моего величественного брата, что мы оба под присмотром.

Лорд Фельстан Корви–Дуг, расположившийся в кресле напротив, неторопливо опустошил свой бокал и только потом перевел взгляд на меня.

По моей спине медленно спустилась вниз и впиталась в «резинку» боксеров капля холодного пота.

– Справляется? – лицо лорда, не увидевшего в монахе ничего примечательного, выражало скуку. Через мгновение, когда служанка принесла новый кувшин вина и наполнила чашу гостя, он забыл о моем существовании. Я тихо выдохнула, но тут же покрылась испариной: герцог, воспользовавшись моментом, орудовал в моем бюро. Я тихо порадовалась, что успела перепрятать записи и рисунки Конда.

– Еще рано судить, – дюк Э, расчищая место для вытаскиваемых из ящика бумаг, сдвинул в сторону пачку писем – их, судя по сломанным сургучным печатям, доставил из столицы лорд Корви–Дуг. Потревоженная стопка документов повалилась и, увлекая за собой прочие бумаги, лежащие на столе, соскользнула на пол, создавая привычную картину хаоса. Словно в насмешку, рисунок, еще вчера изъятый у меня герцогом, спланировал к ногам Фельстана. Лорд, заинтересовавшись изображением, не поленился наклониться.

– Кто такая, Эльбер? – произнес он, разглядывая мой портрет. – Твоя новая любовница?

– Прекрасная незнакомка, – лениво улыбнулся дюк Э, но усмешка явно была напускной – отважный полководец зорко следил за выражением лица Фельстана.

– Незнакомка? Я бы такую не упустил, – Фельстан слизнул каплю вина, оставшуюся на его губе, а меня передернуло. Мой жених был красив, этого не отнять, но красота казалась приторно сладкой. Такой объешься через день. Я отвела глаза, страшась утонуть в патоке.

– Ты разве не должен думать о своей невесте? – вернул на землю жениха герцог.

– Я думаю. И поверь, чуть ли не каждую ночь, – Фельстан скривился.

– Настолько красива?

– Не знаю, не видел. Как раз на обратном пути собирался заехать в монастырь, чтобы лично ей представиться.

Так вот почему Фельстан безмятежен! Он еще не знает, что птичка упорхнула!

– А почему тогда при одном упоминании имени Адель Корви тебя корежит? Лорд Джовир чуть ли не на каждом углу кричит о красоте вашей родственницы.

Я закусила губу: герцог настолько прямолинеен или решил поковыряться в болезненной ране гостя? Ведь заметно, насколько сильно лорд Корви–Дуг тяготится навязанной отцом женитьбой. Надо сказать, здесь мы были с Фельстаном единодушны.

– Пусть бы сам и женился на ней. А я из достоверных источников знаю, что в Адель нет ни красоты, ни положенной женщинам кротости. Видно, мой дорогой дядюшка Ландер вовсе не занимался воспитанием дочери.

– Это тот самый дядюшка?

– Тот самый, – взгляд Фельстана сделался жестким, и я невольно задумалась, какой смысл они вкладывают в фразу «тот самый»?

– Твоя поездка в монастырь развеет все сомнения, – успокоил гостя дюк Э.

– И я окончательно перестану спать.

– Всегда можно найти того, кто утешит и согреет постель.

– Кстати, о постели. Я собираюсь заночевать здесь…

Герцог взял наполненный кубок и спрятался за ним. Фельстан вновь облизал губы и наклонился вперед.

– Иллиса, – произнес он, пытаясь прочесть правду в глазах собеседника. – У тебя на самом деле с ней покончено?

– Не знаю, как ответить. Боюсь, у нее со мной не покончено.

– Я могу быть уверенным, что ты не схватишься за меч? Я хочу провести с ней ночь.

– Она взрослая женщина, решать ей.

– Хорошо, – Фельстан удовлетворился ответом. Взглянув на листок, который все еще держал в руке, махом опустошил свой бокал. Дюк Э, воспользовавшись моментом, вытащил рисунок из пальцев гостя.

– Будешь искать ее? – осклабился в понимающей улыбке лорд Корви–Дуг.

– А смысл? – герцог сунул работу Конда в мое бюро и захлопнул крышку, прекращая этим разговоры о рисунке. Пришло время вспомнить о хронисте.

– Можешь идти, Дон. Лорд Корви–Дуг непременно доложит императору, что летописи не заброшены, – он кивнул на разложенные на столе записи, – подвиги описываются, а у хрониста нос в чернилах.

Я вышла из покоев герцога на трясущихся ногах.

В своей комнате быстро достала зеркальце и взглянула в него. Зашипела, поняв, что герцог не шутил – под носом на самом деле были размазаны чернила. Черт! Пора приучить себя не хвататься за лицо.

Тщательно умывшись и нанеся свежую краску, как того требовали правила ордена Света и Тьмы, я решила, желая отвлечься, заняться разведением свежих чернил. Для этого нужно было залить ореховую кожуру кипятком и уварить до нужной консистенции, после чего процедить через чистую тряпочку. Взяв бутылку и мешочек с «сырьем», немного постояла у двери дюка Э, не решаясь постучать, чтобы забрать бюро. Рассудив, что не стоит лишний раз лезть на рожон, поторопилась присоединиться к кухаркам, которые опять резали, промывали и шинковали. День пролетел, пришла пора кормить бойцов.