Глава 13

– А где копейщики? – затыкая бутылку с готовыми чернилами, я оглядела подворье в тщетной надежде отыскать новоприбывших.

– Их увели за реку. Там поставили палатки и шатры. Говорят, завтра явятся еще и лучники, – к Волюшке уже вернулся прежний голос. Ей, бедняжке, чтобы не распугать народ, пришлось молчать чуть ли не до самого вечера.

– И вы будете готовить на всю ораву?

– Только сегодня. С лучниками прибудет еще один обоз с кухней и прачками, – Шаманта подула на ложку, которой зачерпнула кипящее варево. – Нам в помощь.

– Я вот никак не могу понять, как устроена армия. Почему мы ждем то одних, то других? Почему бы не собрать всех заранее, чтобы не терять время? Мы больше похожи на странствующий табор, чем на армию.

– Наше дело черпаком махать, – Волюшка рукавом вытерла вспотевший лоб, – а об устройстве лучше кого–нибудь из рыцарей спроси. Ой!

Я обернулась. За нами, сложив руки за спиной, стоял дюк Э. Кухарки быстро присели в приветствии. Я тоже было присела, но потом, вспомнив, что прикидываюсь монахом, быстро перестроилась. Получилось неловко, будто я на ровном месте споткнулась, но хорошо хоть полы рясы руками не растянула.

– Дон, ты мне нужен, – сказал герцог и тут же пошел прочь. Я побежала за ним, мысленно перебирая в уме наши пустые разговоры. Не ляпнули ли чего лишнего?

Их Светлость довел меня до моей же комнаты, дернул за ручку двери и сделал приглашающий жест рукой. На столе меня ждал ящик с бумагами.

– Займись делом, – не заходя, приказал герцог и закрыл дверь.

Вот еще! За мной бабушка так не смотрела, как он. Хотелось выскочить в коридор и накричать, что он, гад такой, ошибся – я вовсе не болталась без дела, а собирала материал для хроник, а заодно готовила чернила. И хлопнуть этими чернилами об пол. Пусть бы испачкались его распрекрасные сапоги.

В раздражении я резко распахнула крышку бюро и оторопело уставилась на лежащий сверху листок. Это был все тот же портрет, нарисованный Кондом, но теперь под ним размашистым почерком были дописаны два слова, заставившие меня забыть все ругательства. «Адель Корви».

Кровь прилила к моему лицу.

Что это? Как герцог догадался, что инициалы А.К. означают это имя? Как он вообще связал портрет неизвестной девушки с опальной принцессой? Ну, то, что он никогда не видел оригинал, то есть истинную Адель, сомневаться не приходилось. Неужели раскусил меня? Но как? Под черно–белой маской я сама себя не узнаю. И более того, со мной, простой российской девчонкой, никак нельзя связать Адель Корви.

«Так. Успокойся. Герцог не видел твоего лица, а решил, что нарисована Адель Корви лишь потому, что заметил похожие инициалы. Разговор с Фельстаном мог подтолкнуть Их Светлость к этой мысли».

Ой, а что, если герцог поделится своей догадкой с лордом Корви–Дуг?

От череды неразрешимых вопросов разболелась голова. Я упала на кровать и свернулась калачиком, но кипящая во мне энергия не позволила лежать. Я вскочила и начала метаться по комнате. Что делать? Однозначно – бежать! Но куда? В горы нельзя, я их не знаю, а единственная более менее известная дорога лежит через мост.

Я села. Мысленно представляя весы, на одной чаше которых дикие горы, где я непременно заблужусь, сорвусь со скалы или замерзну, на другой – мост, под которым сидит увох. Но миновав его, я не сгину, а попаду в цивилизацию, где за деньги можно купить еду и кров. Пусть этим путем идти страшно, но если двигаться, как мышь, то велика вероятность, что увох меня не услышит. А в хрониках появится еще одно имя – трусливого монаха Дона, вздумавшего оставить службу и герцога. Все по плану, придуманному Кондом. Разве не так?

Страх сосал под ложечкой и подбрасывал все новые варианты выхода из тупика. Например, вообще ничего не предпринимать. Сделать вид, что ничего не произошло. Ну написал дюк Э на портрете какое–то имя. И что? Я его знать не знаю и никогда не слышала.

От муторной череды фантазий отрезвила боль. В волнении я так искусала ноготь большого пальца, что догрызлась до мяса.

– Все, успокойся, возьми себя в руки. Правильно герцог сказал, займись делом.

Я вновь полезла в бюро, где меня ждало еще одно открытие: почти на каждом исписанном мной листочке стояли пометки, сделанные рукой герцога.

Там, где я оставила место для перечисления погибших прачек, имена уже стояли, а ниже следовало дополнение, что решением Их Светлости герцога Эльбера Фейсон Эривердского, каждой семье будет отправлена денежная помощь из его личных средств.

«Армия и Родина не забудут тех, кто им верно служил», – дописал он.

Я мысленно поставила еще один плюсик к светлому образу полководца.

На странице, где я рассказывала о шлеме, волшебным способом берегущем его владельцев, обнаружилась пометка–приказ: «Хочу посмотреть. Принесите мне его».

А в том месте, где я описывала разнузданную «вечеринку» армии и возмущалась пренебрежительным отношением к представителю церкви, герцог и вовсе не был кратким и сделал пространное пояснение:

«Я считаю, что воинам иногда полезно расслабиться и вновь почувствовать вкус к жизни. Пережитый ими ужас и неизвестность, что ждет впереди, не делают их сильнее. Праздник, пусть и надуманный, приводит в порядок душевное равновесие и вымывает фатальные мысли, к коим я отношу «Мы все умрем!». Помимо этого, я считаю благотворным общение в свободной обстановке, когда формируются дружеские связи и привязанности. Они работают на сплочение армии.

А что касается священнослужителей, то хотелось бы кое–что пояснить. Обитатели мыслящего мира, как правило, делятся на три сословия: молящихся, воюющих и трудящихся. Армия представляет собой уменьшенную модель общества. Вам выпала честь представлять молящихся. И вот тут я вижу проблему. Подумайте, может быть, вам приходится нелегко вовсе не из–за того, что солдаты грубы и не чтят бога? Пусть не каждый из них наделен большим умом и тонкой душевной организацией, но почувствовать ложь, прячущуюся за одеянием монаха, они способны. А ложь никогда не вызывает уважения».

– Боже! Ложь под рясой! Он меня раскусил!

Мои руки затряслись, и бумаги посыпались на пол. Я была в панике. Моя тонкая душевная организация не выдержала, и я принялась лихорадочно собирать свои вещи.

«Бежать! Бежать!» – стучало в моем мозгу.

Напихала в наплечную суму все то, что могло пригодиться мне как женщине, а не как монаху. План побега все четче вырисовывался в мозгу: забрать осла, обмотать его копыта тряпками (видела в фильме, как цыгане воруют лошадей), под покровом темноты проскользнуть мост, а далее держать путь в сторону Зохана, где меня никто и никогда не видел.

Остановлюсь на тракте в каком–нибудь заведении вроде «Хромой утки» и затаюсь. Смыв краску и переодевшись, я снова сделаюсь женщиной. Незнакомкой. Потом с оказией отправлю записку настоятельнице. При разумных тратах денег хватит до тех пор, пока от Конда не поступит сообщение, что делать дальше.

Не знаю, хорош ли был придуманный мною план, но я свято верила, что справлюсь. Главное, не забыть бросить на мосту плащ монаха. Пусть думают, что меня прикончил увох.

Я на цыпочках вышла из комнаты и, убедившись, что за дверью герцога тихо, направилась в конец коридора к лестнице, ведущей на первый этаж.

Там мне пришлось затаиться, отступив в тень.

На лестнице кто–то тискался.

Только когда страстные любовники расцепили объятия и, пошатываясь, направились в сторону покоев, я опознала их: мой женишок воплощал в жизнь задуманное – собирался провести ночь с экс–любовницей герцога. Пройдя от меня так близко, что при желании я могла бы прикоснуться к плечу растрепанной Иллисы, меня все же не заметили. Страсть делает людей слепыми.

Опускающаяся ночь, суета вокруг столов, где одни уже заканчивали есть, другие только приступали, призывный смех и плеск, доносящиеся от реки, куда стекались свободные от несения службы и куда, накрасившись и принарядившись, направлялись представительницы древнейшей профессии – все это делало монаха неинтересным для разглядывания.

– Шаманта, – я тронула сидящую на табурете кухарку за рукав, – мне нужна ваша помощь.

Она обернулась и, заметив разбухшую суму на моем плече, в удивлении подняла брови.

– Подожди, сейчас герцогу отошлю последний поднос и освобожусь.

– А где он? – я поискала глазами дюка Э и обнаружила его в импровизированной беседке, укрытой с трех сторон гобеленами. Он беседовал о чем–то со старостой, которому не предложили сесть, отчего тому пришлось наклониться. – Не хочу, чтобы Их Светлость меня заметил.

Я быстро заняла табурет Шаманты, поднявшейся, чтобы снять с огня небольшую кастрюлю, где готовилась еда лично для дюка Э.

Она придирчиво осмотрела варево. Зачерпнув ложкой, попробовала жижу, удовлетворенно кивнула и только после этого позволила ждущей Волюшке выложить на блюдо тушеное мясо с соусом и обильно посыпать его зернами граната. Подоспевшие разносчицы похватали подносы, на которых кроме горячего высились чаши с нарезанными фруктами и сладостями.

– Все! Теперь можно и самим поесть, – Волюшка вытерла руки о полотенце и пододвинула к центру разделочного стола глиняное блюдо с зеленью.

– Ешь, – Шаманта, не позволив встать, сунула мне в руки тарелку, на которой умопомрачительно вкусно пах кусок мясного пирога. – Я так устала, что даже не могу есть.

– Я тоже не могу, – произнесла я. – Заверните лучше с собой. Я пришла попрощаться.

Волюшка, удобно устроившаяся на принесенной скамье, перестала жевать.

– Герцог понял, что я вру. А если догадался он, то к утру об этом будет знать и мой жених. Мне нужно бежать.

– Куда бежать? – Шаманта опустилась рядом с подругой.

– У меня есть люди, которые придут на помощь. Нужно лишь выбраться на тракт и отправить им весточку.

– Опять тайны. Люди, весточка.

– Да, – произнесла я твердо. – И лучше вам о них не знать.

Шаманта поджала губы.

– Чем мы можем тебе помочь? – Волюшка отложила ложку.

– Мне нужно женское платье. Какое–нибудь попроще.

– Иди за мной, – старшая кухарка поднялась и направилась в сторону своей телеги. Теперь над ней возвышался тент, делающий повозку похожей на домик. Запалив лампу – в горах ночь наступает быстро, Шаманта нырнула в недра кибитки и после долгой возни и тихих ругательств вытащила на свет платье. – Почти новое, – буркнула она, – всего лишь раз одеванное. Не обессудь, если будет большим.

– Я подправлю. У меня с собой есть нитки и иголка.

– А я принесла нижнюю юбку, – запыхавшаяся Волюшка сунула мне в руки узелок с чем–то теплым. – Там сверху пирог. Потом поешь.

– Спасибо, – слезы все–таки навернулись, и я вытерла рукавом нос. – Вы так добры ко мне. Я вас не забуду.

Мне нравилось, что подруги не кинулись расспрашивать или уговаривать остаться. Понимали, что все мы взрослые и каждый из нас вправе выбрать свой путь.

– Постой, – Шаманта вложила мне в ладонь крохотный флакон. – Время тревожное, и на тебя могут напасть. Человек ли, тварь ли. Может такое случится, что ты сама будешь молить о смерти или желать ее злейшему врагу. Здесь сильный яд. Достаточно окунуть в него кончик ногтя, чтобы он начал действовать.

– Злой ольд? – прошептала Волюшка и сделала большие глаза.

– Он самый.

Перед конюшнями мы обнялись. Если бы заявились за ослом все вместе, это вызвало бы подозрение, поэтому я попросила подруг вернуться на кухню.

– А может ты еще раз подумаешь? Должен быть другой выход. Например, переоденешься в женское платье и спрячешься среди путан, – Волюшка тоже плакала. Вот ведь, знаем друг друга всего ничего, а уже прикипели душой. – Мы предупредили бы Гонату.

– Нет, нельзя. Гоната болтушка, обязательно кому–нибудь проговорится, – Шаманта сухо поцеловала меня в щеку.

– Прощайте – кивнула я и сняла петлю с импровизированных ворот конюшни, собранных из длинных жердей. – Идите, не ждите. Нельзя, чтобы вас заподозрили в пособничестве дезертиру.

– А как ты пройдешь посты? Тебя не задержат?

– Как–нибудь, – неуверенно ответила я, так как о расставленной страже совсем забыла. Потрогала привязанный к поясу тугой кошелек. – Надеюсь, деньги помогут.

Но проблема появилась не там, где я ожидала. В загоне осел не обнаружился. Я заглянула в морду каждой лошади.

– Вы не видели моего осла? – спросила я у вынырнувшего из темноты воина.

– Опять убежал? Вот же ж свободолюбивая тварь! – ответили мне на вопрос, а я удрученно хлопнула ладонями по бедрам и пошла дальше – в сторону дороги, ведущей из деревни к оврагу. Еще дважды меня останавливали, и дважды я жалобно спрашивала, не пробегал ли здесь осел. Так и выбралась из деревни. Решив, что нет худа без добра, прибавила шаг.

Я хорошо запомнила путь от оврага, так как боялась нападения увоха и все время оглядывалась. Мне предстояло миновать два холма: на вершине первого росло огромное дерево, вроде нашего дуба, а у подножия второго лежало разрушенное селение – здесь случился сильный пожар, превративший дома в могилы, поэтому сюда никто не селился. Ну а следом за ними открывалась прямая дорога до моста, где нужно будет притвориться тенью, чтобы не разбудить тварь.

Темнота пугала, чудилось, что за каждым кустом притаилась беда, и я побежала, чтобы не шарахаться от малейшего шороха. Бежала так быстро, что ветер свистел в ушах.

Видимо поэтому и не заметила погоню. У холма с разрушенным селением меня нагнали. Кто–то сильный грубо схватил меня за шкирку и рывком закинул на лошадь.

– Небо! – раздался крик сразу с нескольких сторон, и пространство вокруг осветилось. Но магия обережников не успевала накрыть меня и всадника, тяжело дышащего за моей спиной, куполом. Я видела, словно в замедленных съемках, как неумолимо приближается тварь. В голубой магической дымке страшная и прекрасная одновременно. Зависнув над нами и взмахнув крыльями–полотнами, увох приготовился напасть. В этот момент он полностью раскрылся, и я заметила в кожистых складках почти человеческое лицо. Оно, предвкушая еду, улыбалось! Я завизжала.

От сильного удара о землю выбило дыхание – всадник сбросил меня и погнал лошадь прочь, но увох не кинулся вслед за более крупной добычей. Он уже выбрал, чьей кровью желает полакомиться. А я уже не видела ужасающего лица твари, я захлебывалась криком, понимая, каким способом меня съедят: внутреннюю сторону крыльев густо покрывали шипы, с кончиков которых капала прозрачная жидкость. Одна капля упала на губу, и я почувствовала горечь и наступившее следом онемение.

«Умирать больно не будет. Меня съедят, полностью обездвижив».

Я закрыла глаза. Думала, на мгновение.

Обнаружила себя утром в чужой комнате. Живой и здоровой. Ну как здоровой? Скорее просто живой. Сильно болело ушибленное при падении плечо. Как вообще не убилась?

Я приподнялась на локтях, но боль заставила рухнуть на подушку.

Съехавшее покрывало оголило грудь нулевого размера, а руки, скользнувшие ниже, вообще не обнаружили на мне какой–либо одежды.

– Вам надо умыться, – со вкусом потягиваясь, произнес герцог, сидящий на кресле с другой стороны кровати. – Хочу видеть лицо без краски.

Заметив же, как я судорожно натягиваю до самого носа покрывало, с усмешкой бросил:

– Все остальное я уже видел.

– В сумке должен быть флакон, – произнесла я родным писклявым голосом. Таким он мне слышался после трех дней вдыхания отравы из Святой девы.

– Который? – дюк Э легко поднялся и подошел к столу. Повернув голову, я ахнула: на столешнице были рассортированы и разложены по тематическим кучкам все мои вещи. Флаконы и бутылочки отдельно, тряпки отдельно, и даже мясной пирог занял свой угол. Мелочевка вроде гребешка, зеркальца и кошелька лежали на вывернутой сумке в центе столешницы.

– Вы копались в моих вещах?

– Вы копались в моей армии, – парировал герцог, безошибочно выбирая нужный мне флакон.

– Я должна встать.

– Вставайте, – он вновь занял кресло и сложил руки на груди.

– Я не одета.

– Нагота или кандалы? И то, и другое воспрепятствует вашему побегу. Поэтому, давайте, обойдемся без стеснений. Я же вижу, вы весьма бойкая девица.

Нелестная оценка заставила меня вспыхнуть.