Глава 15

Я покрыла лицо маской ордена и все еще пялилась в зеркальце, удивляясь насколько от краски меняется внешность, когда за спиной скрипнула дверь. Я вся подобралась, опасаясь, что увижу Иллису. Все это время в коридоре было подозрительно тихо. Я прислушивалась, пытаясь поймать момент, когда отвергнутую принцессу начнут выселять. Ждала криков, упреков, попыток прорваться к герцогу, но нет. Эта часть дома словно вымерла.

Я медленно повернулась. На пороге стоял сам герцог.

– Иди за мной.

Наскоро натянув сапоги, которые тоже кто–то тщательно начистил, я вылетела в коридор.

Их Светлость меня не ждал. Пришлось припуститься, чтобы нагнать его. Мы завернули за угол и пошли вдоль реки. Я специально поискала глазами карету Иллисы на заднем дворе, но не обнаружила ее.

– Их Высочество отбыли, – нашел нужным успокоить меня герцог. Видимо, я опять вела себя как сурикат. – Я сожалею, что позволил присутствовать при нашей ссоре.

– Я понимаю. Бессонная ночь и еще все это вот…

– Хорошо, – герцог шел так быстро, что я все время разговаривала с его спиной.

– А куда мы идем?

– Увидишь.

Мы прошли мимо деревянного мостка, на котором кухарки со своими подручными перемывали посуду после пропущенного мною завтрака. Живот призывно заурчал, и я положила на него руку. Точно отощаю. Мне показалось, что я уже чувствую под ладонью позвоночник.

Шаманта и Волюшка подняли головы, а я сделала страшные глаза, чтобы они не вздумали выказать удивление. Старшая кухарка вздохнула и вновь вернулась к работе, Волюшка же проводила меня взглядом. Я споткнулась, когда оглянулась на них.

Герцог вывел меня к вырытой недалеко от реки площадке размером с теннисное поле. Свежая земля, смешанная наполовину с травой, возвышалась над прямоугольной ямой валами, и я неловко полезла по сыпучей почве следом за герцогом. На дне зачем–то расстелили огромный тент серого цвета. На его мокрой от росы поверхности играло бликами солнце. Рядом, не заступая на полотно, топтались воины. Заметив нашу мини–процессию, они повернули головы и вытянулись по струнке.

Их Светлость, спустившись с насыпи, остановился у самого края тента и, сложив руки за спиной, принялся обозревать его.

– Шкура не повреждена, – доложил один из присутствующих. – Сгодится для навесов. А из нижних слоев пошьем броню. Она будет крепче кольчуги.

– Переверните, – приказал герцог. И только когда пыжащиеся от натуги воины схватились за тент и сложили его пополам, я поняла, кто лежит передо мной. Мертвый увох походил на гигантскую тетрадь из четырех страниц, основательно подпаленную снизу. Теперь я знала, как справились с тварью – ударили пламенем в ее внутреннюю, наименее защищенную часть. Верхние два крыла были гладкими и, если снова взять в сравнение тетрадь, выглядели точно тщательно разлинованные страницы. Пощупать их я не решилась, но хорошо рассмотрела. Полотна крыльев прошивали то ли тонкие и гибкие кости, то ли крепкие хрящи – мне сразу вспомнился женский корсет, форму которому придавал китовый ус. Вторая же пара крыльев, чуть меньшая по размеру, густо испещрялась черными венами, на извилистых ветвях которых громоздились шипы. При свете дня они напоминали хищно загнутые зубы акулы.

Вспомнив, как эти шипы увеличивались в размерах, и с них начинала сочиться парализующая жидкость, меня передернуло.

– Как же вы сумели с ним справиться? – я не забыла вдохнуть горечи из статуэтки Святой девы. Уж если поддерживать прежний образ, то до конца.

– Спасибо Их Светлости, – доброжелательно отозвался стоящий рядом воин. Сейчас на нем не было черных доспехов, поэтому я с трудом узнала рыцаря, оберегавшего нашу часть обоза и напугавшего меня «запахом» магии. – Смерть увоха была быстрой, он даже не перестал улыбаться.

Я обошла по кругу сложенные крылья и увидела на сгибе «тетрадки» длинное тело твари, на три четверти покореженное сильным пламенем. Если бы я умела рисовать, то изобразила бы сороконожку, конечности которой превратились в прямоугольные крылья. Морда чудовища – единственная хорошо сохранившаяся часть узкого туловища, сильно походила на человеческое лицо. Если бы не серый цвет кожи и наличие всего того, что я уже описала, даже вполне симпатичное. Кудрявая голова, высокие скулы, хотя и опаленные, но по прежнему длинные ресницы и улыбка, от которой шел мороз по коже. Эдакий ночной мотылек, который вышел поохотиться на блошку. Именно мелкой блохой я себя сейчас и ощущала. Размеры хищной «бабочки» ужасали.

– Самец, – подсказал обережник, прошедший следом за мной. – Повезло. Если бы самка, то пришлось бы весь разлом осматривать на предмет отложенных яиц.

– Ты уверен, что увох последний? – обратился к нему герцог.

– Еще неделю назад сказал бы да, – уклончиво ответил воин. – Но этот точно не из новых. Я лично Ушурский портал запечатывал. Надежно. Больше не прорвутся.

– Ушурский? – я подняла голову. – Те твари, из–за которых мы идем в горы, тоже из Ушура?

– Нет. Тебя, кажись, Доном зовут? А я Збигув, – мне протянули широкую ладонь. Вложила, стесняясь, свою. Пожали ее мягко, бережно. – Каждый вид твари вылез из своего мира. Об Ушуре можно уже забыть. Сколько бы ни осталось увохов–одиночек, мы их всех выловим и уничтожим. Как и жменей из Сколда, и кроволаков из Чардии. Не надо бояться, что появятся новые, их порталы уже запечатаны. А вот какой мир откроется в горах, и какие твари из него попрут, боюсь даже предположить. Но просто не будет, нет.

Я пожалела, что не взяла бюро. Сейчас бы все записала. Хорош хронист, что забывает о своих обязанностях.

– А откуда вы знаете, что нужно идти в горы? Как поняли, что беда придет именно оттуда, если прорыва еще нет? – меня несколько обескуражили слова Збигува. Я помнила истину, открытую мне Кондом: сколько ни запечатывай дыры в чужие миры, они будут вновь появляться, пока не исчезнет первый портал, варварским способом сотворенный дядюшкой Джовиром, но вот как люди императора распознают место нового прорыва? Неужели они слышат стук непрошенных гостей с другой стороны двери? – Я думал, сначала появляется тварь, а уж потом вы ищете, откуда она выбралась.

– Это ма–а–а–агия, – дурачась, произнес Збигув (а в черном панцире выглядел таким суровым!) и перевел взгляд на хмурого герцога. Улыбка моментально погасла. – Лучше Их Светлости тебе никто не пояснит.

– Спасибо, – поблагодарила я и отошла от увоха подальше. Вперед выступил крупный воин с топором в руке.

– Парализующий яд смыли? – спросил он, внимательно осматривая шипы. Мясник собирался разделывать тварь. Меня затошнило, когда он наклонился и взялся за волосы увоха, все еще мокрые от воды. – Не хотелось бы ненароком забыться долгим сном.

– Даже зубы ему почистили.

Я отвернулась, но звука врезающегося в плоть топора оказалось достаточно, чтобы я схватилась за рот, гася рвотные позывы.

– Как же ты справишься со своей нежностью на поле боя? – с сочувствием поинтересовался Збигув. – Неужели надеешься, что Их Светлость вновь тебя накроет своим телом?

Я вытаращила глаза, забыв об увохе. Когда это герцог накрывал меня своим телом?

– Збигув.

Произнесенного имени хватило, чтобы позволивший себе лишнее обережник отошел от меня. Герцог, на мое счастье, не стал дожидаться, когда увоху отрежут крылья, а отдал распоряжения и поспешил выбраться из ямы. Обернувшись, протянул руку мне. Я привычно вложила в нее ладонь. За спиной сотворилась мертвая тишина. Мясник и тот отвлекся от разделывания туши. Я спиной чувствовала десяток удивленных взглядов. Герцог подал руку монаху, точно тот не мужик!

– Вы сами когда–нибудь меня выдадите, – пылая лицом, я проскользнула мимо дюка Э и поспешила к постоялому двору.

– Ваша святость откушать не желает? – ласковым голосом поманила меня Волюшка. Но хватка ее руки оказалась куда жестче, чем у обережника Збигува.

– Вы меня караулили? – прошептала я, покорно следуя туда, куда вели меня тиски.

– Очень хочется знать историю жизни Святого паломника. Отчего вернулся, какие испытания принял на душу, – из–за угла вывернула еще одна кухарка, интересующаяся житием святых. Хватка Шаманты оказалась еще крепче. Я почувствовала себя распятой.

– Вы Дона насильно намереваетесь кормить? – поинтересовался догнавший нас герцог. При виде Их Светлости оковы резко исчезли. – Я тоже еще не ел, ведите и меня.

Перед дюком Э стол под навесом из гобеленов накрывался волшебно: прибор не прибор, яство не яство. Мне миску бросили точно псу. Однако, герцог издалека распознал свою любимую кашу, оставил запеченного в яблоках фазана и пересел за мой стол. Миска вновь заняла равноудаленное от едоков место. Серебряная ложка, принесенная с собой индюком Э, сверкала гораздо чаще, чем моя деревянная.

Ошарашенная Волюшка пыталась перетащить блюдо с остывающей дичью к нам, но герцог не позволил.

– Не по уставу, – заявил он и облизал ложку. Пустая чашка смотрела на меня с издевательством.

Нет, с таким соседом я точно жирок не нагуляю. А потом говорить будут, что попа у меня не та и грудь маловата.

– Жду записей по увоху, – произнес герцог и ускакал куда–то по своим начальственным делам. А я поплелась к себе, чувствуя, как на спине дымится ряса от взгляда двух не удовлетворивших интерес кухарок.

– Расколюсь за фазанье крылышко, – огласила я условие и скрылась в недрах постоялого двора.

В комнате разложила бумаги, сделала деловой вид и принялась ждать делегацию. Все равно придется выкладывать начистоту, так хотя бы, как говорила моя бабушка, мошну набью.

Взятку приняла благосклонно. Пока я ела, кухарки, усевшись на кровать, не спускали с меня глаз.

– Ну?

Я сыто вздохнула, отложила обглоданную косточку и вытерла рукавом рот, за что тут же отхватила скрученным полотенцем по плечу. Они со мной, точно с малым дитем, не церемонились. Послушно взяла из рук Волюшки салфетку и приложила к губам.

– Что ну? Не сложилось. Сначала не нашла осла, потом не услышала погоню, потом напал увох, а утром очнулась в герцогской постели.

– Голая?

– Голая.

– Было чего? – Волюшка вся подалась вперед.

– Нет.

– А ведет себя так, будто было.

– Он еще не знает, как меня наказать.

– Конечно, – Шаманта сохраняла суровый вид. – Я бы как следует всыпала. Не нашла осла, значит, не судьба: отложи побег. А ты поперлась в темноту.

– Сами же отпустили, – надула я губы. Кухарки виновато переглянулись. – Или… или это вы моего Зверя из конюшни увели?

– А как тебя еще остановить можно было? – теперь я поняла, куда бегала Волюшка. И почему принесла пироги сильно запыхавшаяся. – Уговорами? Ты бы видела себя. Глаза горят, от еды отказалась – так тебя лихорадило. Вот и решили подыграть.

– Так вы, наверное, и герцогу на меня донесли?

– Нет. Когда мы, не дождавшись тебя у загона, побежали на постоялый двор, Их Светлость мимо нас проскакал. Пас он тебя, деточка, – Шаманта многозначительно покачала головой. – Вот попомнишь мои слова. Гадал, небось, хватит у тебя дури побежать или нет.

– Хватило, – я опять вздохнула.

– Хотя из тебя тут героя делают…

Я навострила уши.

– …что, мол, хронист сам вызвался подсадной уткой быть и специально громко топал, чтобы увох на этот шум показался, но мы–то точно знаем, что из–за тебя наш герцог едва не погиб.

– Меня с коня сбросили, – пожаловалась я. – Все плечо синее. И болит. На, жри, тварь, монаха.

– Глупая. Герцог увоха уводил. Но видать тот не сильно голодный был, побрезговал более крупной добычей. И пришлось Их Светлости под него нырнуть, чтобы тебя, дуреху, собой накрыть.

– А вы откуда знаете?

– Мы обережников кормим. И все слышим. А где не поймем, не постесняемся переспросить. Кому из них охота пересоленое мясо жевать?

– И что же вы выспросили?

Как выяснилось, за увохом все время следили. Даже выяснили, в каком доме разрушенного селения он устроил себе лежбище, перебравшись поближе к людям. На эту ночь была назначена операция по его отлову. Приготовили телегу, чтобы ее с шумом прогнать мимо холма, а когда тварь напала бы, обнаружила бы сюрприз – дюжину обережников, поднявших разом пики. Острие наконечников против шипов твари. Наконечники же, конечно, были смазаны ядом.

– Ядом? – встрепенулась я. – Уж не злым ли ольдом?

Шаманта отвела глаза. Теперь понятно, где она раздобыла ужасающее средство. Кто–то из обережников не раз испробовал солонину, прежде чем понял, что питаться ему ею все время, если не поддастся на шантаж старшей кухарки.

– Для себя берегла, – произнесла Шаманта. – Знаю, бывают такие случаи в жизни, когда свет настолько немил, что уж лучше оставить его.

– Я никогда не решилась бы наложить на себя руки, – я строго глянула на кухарку. – Выход всегда найдется. А испытания – они лишь закаляют.

– Хорошо, коли так. А если тварь будет держать тебя в какой–нибудь пещере и отрывать от плоти твоей по кусочку по мере надобности? Что тогда? Тоже, искалеченная, будешь надеяться, что монстр когда–нибудь насытится и бросит тебя?

– Ты про жмена? – Волюшка в ужасе прикрыла уголком платка рот. Шаманта кивнула.

– Я нашла сестру свою в одной из пещер Заковья. Обережники тогда разрешили забрать останки родных. Я узнала ее лишь по хорошо сохранившемуся лицу. Сколько боли на нем было написано! Тварь, после того, как откусывала от нее часть, зализывала рану, чтобы та не загноилась. Мне после обережники сказали, что свойство волшебное в слюне жмена есть, залечивает все быстро. Кровь останавливает. Ты поинтересуйся у Збигува, он покажет склянку, в которой хранит слюну гадюки. Сам пользуется, если поранится.

– У этих тварей всегда что–то полезное найдется, – Волюшка расправила фартук на коленях. – Я слышала, даже увох может жизнь спасти, если его ядом, что в мешочке по когтем прячется, больного поить. По капельке. Пока недужный спит, болезнь отступает. Мне сам Збигув рассказывал. И показывал. Яд мутный, точно молоко.

Я облизала губы, вспоминая, как они онемели.

Мы помолчали. Шаманта заново переживала гибель сестры.

– А как выглядит жмен? Он мне никогда не встречался.

– Значит, бог уберег. А выглядит просто, как змея. Но та змея настолько огромна, что может целиком запряженную телегу в себя засунуть.

– Зачем же тогда по кусочку откусывать? – брякнула я, не подумав, что могу сделать больно Шаманте. Готовясь к походу в горы, я желала знать все, на что способны твари.

– Деток кормить. Пока они самостоятельно не будут способны заглатывать крупную добычу.

Я закрыла глаза.

– Шаманта, у вас еще остался злой ольд?

– Остался.

– Дадите мне капельку?

– Отчего не дать?

– И мне, – Волюшка подвинулась ближе, прижалась боком к старшей кухарке. – На всякий случай.

– На всякий случай, – повторила я.

Опять помолчали.

– Так что там с увохом? На чем мы остановились?

Шаманта ожила.

– Обережники хотели насадить его на отравленные копья – увоха ведь только изнутри можно взять, снаружи не пробьешь, но дело испортил глупый монах, которому вздумалось рыскать по холмам в поисках своего осла, – мы все трое, чувствуя свою вину, вздохнули. – Хорошо, что тебя нагнал герцог. Попытался увоха отвлечь, но тот почему–то пренебрег крупной добычей. Выбрал что поменьше.

– Я, наверное, вкуснее.

Волюшка прыснула. Сейчас можно и посмеяться, а тогда мне было не до смеха.

– Вот и нырнул Их Светлость под нависшего увоха. Едва успел, тот уже крылья сворачивать начал. Обережники говорят, никто еще так не рисковал. Если бы герцог хоть на миг задержался, вы бы оба уже переваривались в чреве твари. А он ее изнутри сжег.

– Ма–а–агия, – произнесла я на манер Збигува. – Я ходила смотреть на мертвого увоха. Сам жуткий, а лицо красивое.

– Все они красивые, – Волюшка поднялась и потянулась. Тело застыло от долгого сидения. – Вспомнить жменя, так тот вообще чудо чудесное. Чешуйки на солнце золотом переливаются. Говорят, столичные модники из его кожи камзолы шьют.

– Что–то заболтались мы, – Шаманта тоже поднялась. Взяла со стола тарелку с обглоданными косточками. – А ведь нам велено к вечеру пирогов напечь. Праздник. Будем славить победителей увоха.

– А почему такую огромную ямищу выкопали? Можно же было на любой поляне увоха разложить, – я взяла в руки перо и покусывала его, планируя, как описать эту историю в хрониках.

– Купали его там. Нельзя, чтобы яд увоха в реку ушел. И все, что от него останется, закопают там же. Говорят, из его крыльев, которые на шесты поднимут, еще несколько дней черная кровь будет стекать. А кровь та – останки наших прачек. Когда закопают, камень сверху поставят с именами погибших.

«Вот так всегда, – записала я в хрониках, – радость идет пополам с печалью. Хорошо, что увоха поймали, но как же страшно, что эта тварь способна за один присест уничтожить десяток человеческих душ и лошадь. И почему он польстился на меня, когда рядом был боевой конь герцога и он сам?»

Через некоторое время я нашла приписку в конце повествования о подвиге Их Светлости и всей прочей суете вокруг увоха: «Твари предпочитают сначала съедать самое вкусное. Как правило, им больше нравятся женщины. Их мясо нежнее».

Правильно, что я выпросила у Шаманты еще один пузырек со злым ольдом. В мире, где каждая тварь норовит полакомиться мною, лучше быть начеку.