Глава 16

Прошла неделя. Явился отряд лучников, но никакого дополнительного обоза с ними не прибыло. Кухарки злились, что работы прибавилось, прачки же, хоть и дополненные местными жительницами, отказывались обслуживать «всякий сброд», если, конечно, им не приплачивали. Но зачастую «сброд» обходился собственными силами – сигал в реку прямо в одежде или, не стесняясь любопытных взоров, раздевался до гола и лежал на бережку, пока исподнее, развешанное по кустам, сохло.

Я хоть и не изучала средневековую историю Земли досконально, но помнила, что мыться «грязная Европа» в те времена не только не желала, но и считала вредным, однако то, что я наблюдала в Рогуверде, противоречило моим знаниям. Люди купались и охотно. За герцогом всюду возили огромную лохань, в которой он перед сном предавался размышлениям. Меня повергало в трепет одно только количество баночек с пахучими солями и травами: корзину с ними за Их Светлостью таскал специальный слуга и не доверял таинство изготовления даже истопнику. Смешивали содержимое флаконов с водой по строгим рецептам, и запах благовоний разносился по всему коридору. Я обходилась тазиком и подаренным Фердом куском мыла, страшного на вид, но мылкого. В первый же год пребывания в Рогуверде я отметила, как меняются в лучшую сторону мои волосы и кожа. Неиспорченный промышленностью воздух, простая, но сытная еда и натуральные средства ухода способствовали оздоровлению моего тела.

Хроники я старалась писать каждый день. Пусть событий, годных для увековечивания, происходило немного, я пускалась в описания быта. Например, как разжигался огонь простыми людьми и магами, что входило в меню герцога или лучника. Стоило отметить, что герцог был скромен в своих желаниях. Это Шаманта, считая, что негоже Их Светлости есть из общего котла, готовила ему отдельно, сам же дюк Э вполне мог обойтись миской похлебки и ему не было зазорно сесть рядом с солдатами. Что не выглядело как панибратство, могущее помешать имиджу командира. Это было уважением. Уважением к тем, от кого зависела его жизнь.

Я уже лучше ориентировалась в армии и разбиралась, чем одни воины отличаются от других. Черные рыцари или обережники являлись особой кастой: их природа наделила даром. Императорская семья тоже сплошь состояла из сильных магов, и я, вспоминая визит инфанты в монастырь и мои дерзкие ей ответы, порадовалась, что та не пустила в ход проклятие. Видимо я и без того выглядела достаточно убого.

Третьими по значимости, после императорской семьи и обережников, шли рыцари знатных родов. Магического дара в их крови не было, но зато имелись честь, отвага и военная подготовка.

В армии легко прослеживались родовитость и богатство клана. Если раньше я думала, что рыцари идут в поход сами по себе и ничего кроме лошади и положенных доспехов не имеют, то сильно ошибалась. Каждый рыцарь – своеобразный Глава отряда, и в его личном пользовании находились аж три лошади: верховая, вьючная и большой боевой конь. От состояния кошелька напрямую зависело будут ли числиться за господином оруженосец и слуги и в каком количестве. Ничего удивительного, что в свой первый день я замечала лишь воинов в цветах герцога – этот отряд в армии был самым значительным. Как на одежде дюка Э, так и на вещах его вассалов, изображался один и тот же герб с поднявшимся на задние лапы львом, он же присутствовал на флаге и вымпелах, что болтались на кончиках копий.

Стоит ли говорить, что большинство воинов в армии являлись чужаками, пришедшими из другого мира? Исконные рогуведцы были представлены небольшой кучкой местной знати, присягнувшей на верность императору, солдатами попроще, в число коих входили копейщики и лучники, и обслугой, следующей за армией в обозе.

Когда я, помня поучения Ферда, с упоением описывала в хрониках значение копий в современной армии и принижала роль меча, герцог меня поправил, добавив, что каждый рыцарь имеет полный набор вооружения, куда входят не только копья, топоры и булавы, но и разновеликие мечи. «Если хронист их не видит, то это не значит, что их нет и ими не используются. При желании летописец может заглянуть в покои Их Светлости, и тот с удовольствием восполнит пробелы в знаниях».

В покои герцога я напрашиваться не спешила, поэтому верила на слово.

Однако отметила, что столь тесного общения, что случилось между нами после нападения увоха, больше не происходило. Никаких совместных завтраков, задушевных бесед или походов в ту или иную часть армии. Каждый из нас занимался своим делом. Меня не посвящали в грядущие планы, но регулярно забирали мой ящик, чтобы порыться в нем.

Я старалась писать только по существу, как заправский хронист – с указанием дат и без пространных погружений в прошлые события, но замечания герцога на полях все чаще и чаще заставляли отойти от правил.

Как, к примеру, я должна была реагировать на странный вопрос, появившийся во время обсуждения рыцарского снаряжения? Я пишу: «Мне, как невоенному человеку, трудно разобраться, чем отличается ценность пластинчатых доспехов по сравнению с кольчугой», а Их Светлость вдруг любопытствует: «Как ты себя чувствуешь? Я заметил, что сегодня мой летописец грустил и был задумчив».

Приходилось выкручиваться. Не писать же прямо, что летописец размышляет, не пора ли вернуться к плану Конда и определиться, каким способом осуществить побег. Путь к мосту свободен, никакая тварь рядом не бродит. А идти в горы с армией – чистое самоубийство. Даже если подброшу плащ на поле боя, где гарантия, что найду дорогу назад?

Вынуждена была написать, что летописец обеспокоен грядущими событиями и боится, не откусит ли неизвестная тварь ему голову. На что тут же получала ответ: «Держись за моей спиной, и ни одна тварь до тебя не доберется».

Но больше всего меня ввел в ступор монолог о мече. Речь как раз шла о деталях и размерах этого мощного оружия (с рисунком и пояснениями, сделанными герцогом), откуда я, наконец, узнала, что такое яблоко и для чего нужен двуручный меч, как вдруг обнаружила отступление, где дюк Э в поэтической форме изложил страдания меча, вдоволь напившегося крови и мечтающего заснуть в объятиях ножен.

Мой ответ был прост: «Двуручному мечу не нужны ножны. Совсем».

Я с нетерпением ждала реакции индюка Э и дождалась. Из сложенной пополам страницы выпал засушенный полевой цветок. Что это?

Я сидела и смотрела на бледно–синюю головку несчастного лютика и улыбалась, словно дура.

После непонятной выходки герцога я старалась избегать встречи с ним. Если где в гуще толпы и ловила его взгляд, то краснела так, что полыхало не только лицо, но и все тело. Хотелось нырнуть в реку и не всплывать. Пульс увеличивался до невозможного, а рот пересыхал. Спроси у меня в этот момент о чем–нибудь, и я промычала бы, точно неразумная корова. Герцог же, наоборот, играл со мной, как кот с мышкой. Нет, чтобы вызвать к себе (раньше не церемонился) и объяснить, чего от меня хочет, делал наши случайные встречи волнительными. То мимоходом задевал своей рукой мою, то вдруг оказывался стоящим за спиной, и я поворачивалась, чувствуя чужое дыхание на затылке, то наблюдал издалека, загадочно улыбаясь.

«Это уже становится неловким, – набравшись храбрости написала я, отправляя ему хроники. – Ваши взгляды и мое стеснение замечают. Неужели великий полководец хочет прославиться несвойственными мужчине чувствами к своему хронисту?»

«Великий полководец хотел бы большего, чем просто взгляды. Ему все равно, что о нем думают вассалы. Ему не все равно, как к нему относится летописец. И он не желает, чтобы решение хрониста о сближении было принято под давлением величия гения военного дела».

О, как нескромно!

Я с десяток раз прочла сообщение. Мы, заигравшись, вступали на горящую тропу: герцог прямо говорил о постели. Но он ждал, что я первой постучусь в его дверь. Не хотел казаться насильником, поскольку именно так поступают господа, желая завладеть ничтожными подданными.

«Вы практикуете противоестественную связь? Полководец и хронист? Неужели? Только подумав об этом, я сгораю от стыда», – как летописец, я могла поинтересоваться этим аспектом. Ведь обоз с продажными женщинами не всегда следовал за армией. Мне уже донесли, что в горы пойдут усеченным составом. Остальным приказано ждать возвращения отряда. Кухарки вот уже неделю усиленно готовили «сухие пайки»: вялили мясо, сушили сухари, намешивали мед с маслом и орехами.

«Я слышу намеки на мужеложство? – ответ герцога не задержался. Я прямо видела, как он поднимает бровь. – Но мы–то знаем истину. Мы вполне осознаем, на что способны в постели великий полководец и его юный хронист».

«Крепость хрониста не сдастся напору великого полководца. Его помыслы чисты, а бастионы крепки».

«Не буду брать нахрапом. У меня достаточно сил на долгую осаду».

«Удачи!»

«Удачи».

«А почему Их Светлость не приглашает хрониста на совещания? – это был чисто рабочий вопрос. – Разве ему не положено освещать все аспекты предстоящей битвы с тварями?»

«Великий полководец опасается, что хронист не сможет покинуть комнату после совещания. Бастион не выдержит натиска и падет. Помысли полководца не чисты».

Нет, надо кончать опасную переписку. Так мы доиграемся.

Мои помысли уже не были настолько чисты, как прежде, а бастионы ощутимо пошатнулись. Лишь светлые воспоминания о Конде удерживали меня от необдуманного шага. Герцог нравился все больше и больше.

Но вот, наконец, прибыли из Зохана обережники, которых так долго ждали. Они принесли с собой голову кроволака и выставили ее на всеобщее обозрение. Мы с кухарками тоже пошли поглазеть. Мертвый, он все равно оставался красивым. Вот честное слово, так красив, что засосало под ложечкой. Представляю, как трудно сопротивляться, если его прекрасные глаза открыты. Но трезвомыслящий человек просто обязан противостоять этому неестественному зову природы! Похоть – вот что толкает нас на неверные поступки! Надо воспитывать себя и не кидаться первому встречному на шею.

Все это, недолго думая, я выложила в хрониках.

Но приписка герцога меня удивила.

«Жажду любви внушать способны не только твари. Перед зовом природы никто не устоит. Если хронист хочет в этом убедиться, пусть выйдет в полночь в коридор».

Никаких ночных рубашек. Я оделась так, точно собиралась в поход по снежным пустошам. Тщательно все застегнула и завязала. В полночь я к эксперименту была готова. В мыслях не держала отказаться от встречи. Герцог должен заплатить поражением за голословные утверждения. Перед зовом природы никто не устоит? Я кремень. Я предупреждена, значит, вооружена.

Взяв лампу, выставила ее перед собой на вытянутой руке и смело открыла дверь.

Герцог ждал в коридоре.

Убедившись, что он пристойно одет – все, как полагается: сапоги, штаны, рубашка и камзол, я опустила лампу на пол.

– Вот, я пришла, – сказала я, расправляя плечи.

– Вижу, – произнес герцог, и тугая волна воздуха ударила меня в грудь. Сердце сбилось с ритма. Сделалось нестерпимо жарко, и я закрыла глаза, стремясь унять волнение. Когда я их открыла, стояла так близко к герцогу, что лбом задевала его колючий подбородок. Его руки опустились на мои плечи, и я невольно вздрогнула – настолько они были горячи. Повернула голову, чтобы посмотреть на ладонь, что ползла по моей руке вниз, и только тогда заметила, что на мне нет одежды. Я, не понимая, обернулась: все мои вещи валялись на полу. Я шла к герцогу и поочередно скидывала их с себя. Я подняла голову, ища в глазах Их Светлости разгадку, но меня повело. Обхватила ладонями его лицо, поднялась на цыпочки и приникла к губам в поцелуе.

Сначала дюк Э не пускал мой язык, но я была настойчива, о, как же я была настойчива!

Я применяла силу, тянула герцога вниз, чтобы не танцевать на цыпочках, а когда он поддался, и вовсе повисла на нем, принуждая опуститься на пол. На брошенную одежду. Я бесстыдно предлагала ему себя!

Я обхватила его ногами, когда почувствовала горячие ладони на своих ягодицах. Он пытался что–то сказать, но я не давала. Целовала с исступлением. Если бы я была самкой богомола, я бы, наверное, его съела.

Лишь холодные простыни моего жесткого лежака заставили оторваться от герцога.

– Все, спи! – он, все такой же одетый и застегнутый на все пуговицы, ткнул меня пальцем в лоб.

Проснулась я с рассветом. В ночной рубашке. Мои вещи висели на спинке кровати, сапоги стояли у порога, и ничто не напоминало о постыдных событиях ночи. Я потерла рукой лоб, пытаясь разобраться, целовалась я с герцогом или нет, но даже крохотной подсказки не находила. Все, как обычно. Лампа на месте, половичок не сдвинут.

Я не понимала, стоит помахать ручкой своему странному сну или начать сгорать от стыда и писать извинительную записку. Но не вызову ли я град насмешек, если в реальности ничего не происходило? А если было? Я же помню, как кололась щетина, как пахли его чуть влажные волосы, как сильно он меня хотел, но почему–то отказался брать. Боже! Я закрыла глаза. Какая сила заставила меня потерять разум и так по животному требовать любви? Где мои уверения, что, если предупреждена, то, значит, вооружена?

В комнату постучались.

– Войдите! – натянув оделяло до носа, произнесла я хриплым голосом. Вдыхать горечь Святой девы не потребовалось. Горло перехватило от страха.

Вошел медведь герцога и бухнул на стол бюро.

Я дождалась его ухода и кинулась к бумагам. Сверху лежал бутон только что срезанной чайной розы. На ее лепестках еще сохранилась роса.

На прикрепленной к стеблю бумаге красовалась короткая фраза:

«Магия любви доступна не только тварям».

Я выдохнула. Мне надо начать тренироваться, пытаться противостоять магии внушения. Должны же во мне быть хоть какие–то таланты? Наверное, есть некий способ самоубеждения, вроде «Я не такая, я жду трамвая», или противоядие от навязанной любви, надо только выспросить у знающих людей. Ведь если бы мне встретился ночью кроволак, а не герцог, я бы уже лежала у его ног пустым мешочком.

Я понюхала розу, но тут же укололась о шип. Смотрела на капельку крови и то, о чем я думала, вводило меня в еще большее смятение.

«А ведь герцог тоже тварь. Чем он отличается от увоха? Тот же прекраснолицый убийца, пробравшийся в чужой мир».

Я оборвала все лепестки и вышвырнула их вместе с лысой розой в окно.

«Больше никаких томлений и дум. У меня есть цель. Я должна вернуться домой».

Я захлопнула крышку бюро и решила, что с этого момента ни за что не поддамся на провокацию и не буду отвечать на вопросы, не относящиеся к делу. Я хронист. И только. Скупое записывание фактов и никакой лирики.

Я страшилась выйти из комнаты, страшилась пойти на завтрак. Боялась встретиться с герцогом, не зная, как себя вести. Куда деть руки, если он дотронется, как отвести глаза, если посмотрит. Но волнения мои оказались напрасны. Ни в этот день, ни на следующий Их Светлость не пытался вернуться к фривольной переписке, не искал со мной встреч, не пересекался взглядом. Словно проучил и на этом успокоился. Мне даже сделалась обидно.

Правильно говорят, что женщины – противоречивые существа. Придумываем, как откажемся, а когда предложений не поступает, обижаемся.

Ну и ладно. Ну и пусть.

Через два дня после ночной встречи объявили сбор. Суета и волнение отвлекли от ненужных дум.

– А тебя почему не оставляют с обозом? Раз едут только воины, зачем тебе, монаху, следом тащиться? – Волюшка собирала мою седельную сумку. – Разве ж Их Светлости не понятно, что женщинам в опасном походе делать нечего?

– Ему, может, и понятно, – Шаманта укладывала рядом с бюро свою шерстяную шаль. Беспокоилась, как бы летописец не замерз. Плащик–то у меня был так себе. – Но как объяснить другим, почему хронист, обязанный записывать подвиги армии, отсиживается в тылу?

– Мне страшно, – призналась я. – Если так случится, что тварь нападет неожиданно, то она меня съест и не подавится. У меня нет доспехов, нет даже резвой лошади, которая в случае опасности унесла бы прочь. Я – легкая добыча.

Я повернулась на проходящего мимо конюха, который вел под уздцы «транспортное средство» герцога.

– Даже его конь облачен в броню.

– А почему бы не задать все эти вопросы Их Светлости? Он должен позаботиться о своем хронисте.

Зная, какие претензии выскажу индюку Э, я направилась к крыльцу, с высоты которого полководец обозревал своих ратников. Столы убрали, но на площадке перед зданием все равно поместилась лишь незначительная часть его армии, остальные выстроились по обе стороны реки и лишь ждали команды.

М–да, не совсем ловкий момент я выбрала.

Но Их Светлость, заметив меня, сделал знак рукой. Как только я поднялась, повернулся и пошел вглубь помещения. Открыв свою комнату, герцог обернулся, но я помотала головой, отказываясь идти внутрь. Он не настаивал. Когда вернулся, я тяжело сглотнула – в руках Их Светлости сиял пластиком мой велосипедный шлем.

– Я выкупил его. Пусть хранит моего летописца, – торжественно произнес индюк Э и нахлобучил шлем мне на голову.

Ура. Я в домике.