Глава 20

Когда я бледная, но хотя бы причесанная, появилась в герцогских покоях, с порога была огорошена.

– Собирайся, мы едем в столицу.

– А как же армия? – я, повернувшись, повела рукой, словно призывала обидеться всех тех, кого бросал герцог.

– Задание императора выполнено, прорыв остановлен. Армия распущена. Мы вновь созовем ее через год. Или ты собираешься и дальше болтаться в обозе вместе с кухарками и шлюхами?

– С кухарками я не прочь поболтаться еще немного. Отличные друзья, которые не оставят в беде, – я настолько страшилась попасть в «гости» к императору, что искала любой повод отказаться. Дворец Корви, конечно, хорошо, там портал в мой мир, но без Конда к врагу лучше не соваться. А еще во дворце обитает дядюшка Джовир, который знает меня в лицо. Там, в конце концов, околачивается Фельстан и злобствует инфанта. Меня здесь раскусили на раз, что уж говорить о людях, искусных в интригах! – Нет, я ни за что не поеду в королевский дворец.

Герцог закатил глаза.

– Кто тебя туда пустит?

– А что, нет? Не пустят? А где мы тогда остановимся? – я понимала, что отвертеться не получится: если Их Светлость решил, что я еду с ним, так и случится, но попытаться выяснить перспективу все же стоило.

– У меня есть собственный особняк. Не такой роскошный, как дворец, но вполне годный для жизни.

– И что я буду там делать?

– Приводить хроники в порядок. Мы должны сдать их императору.

– Хм, значит, остановлюсь там на короткое время? Ладно, я согласна, но только с одним условием.

Индюк Э вопрошающе поднял бровь.

– Мы заберем с собой кухарок Шаманту и Волюшку.

– Они и так едут. Обе работают на меня уже больше двух лет.

Я едва не села на пол. Вот же тихони! Ни разу и словом не обмолвились, что служат герцогу не только в армии! И им я еще плела историю о внезапной пламенной любови к дюку Э?

– Других условий не будет?

– Могу я хотя бы в вашем доме обходиться без маски? Надоела – сил нет.

– Конечно. Еще велю сшить тебе приличное платье. То, что дала Шаманта, не подходит. Цвет унылой старой девы.

– Она не такая! Шаманта добрая и сердечная. Она, может быть, и вышла бы замуж, если бы не горе. У нее сестра погибла от жмена.

– Я знаю, я сам убил его.

Ну что тут говорить? Нечего. Пора собираться. Я еду в столицу живая и здоровая, но так и не осуществила план Конда. Полный провал по всем статьям. Надо будет придумать другой вариант побега. Тварь меня уже навряд ли съест, так что придется импровизировать.

– Почему стоишь истуканом? Марш собираться!

– Слушаюсь, – я приложила руку ко лбу так, будто откидывала забрало шлема. Откуда–то я точно знала, что жест, используемый почти всеми военными на Земле, пошел именно из рыцарского средневековья.

Накопленного богатства хватило на одну суму. Осла и седельную сумку пришлось сдать – только сегодня я выяснила, что они принадлежат армии. Переносной писчий ящик тоже оказался государственной собственностью, и мне предстояло передать его императору вместе с хрониками. Сейчас же, повесив суму на одно плечо, бюро с бумагами на второе, я отправилась вниз – туда, где ждал отбытия в столицу наш небольшой отряд. Обережники, медведи и герцог сидели на своих боевых конях, кухарки и кое–кто из слуг – в телегах. Я было направилась к ним, но передо мной распахнули дверцу самой настоящей кареты. Хорошо, что она не сияла вензелями, словно новогодняя игрушка. Невольно я вспомнила помпезные экипажи времен Короля–Солнце. Принадлежность транспортного средства великому полководцу выдавал лишь герб с красным львом, а в остальном все выглядело скромно и строго.

После путешествия в телеге да на осле, внутреннее убранство кареты показалось мне роскошным: мягкие сиденья, уютная обивка стен и небольшой выдвижной столик, на котором лежали… рисунки Конда. Со всеми этими завитушками у ушка, плавными линиями шеи и прочими деталями моего тела, выписанными с любовью. Откуда они здесь?! Я же надежно спрятала их среди прочих бумаг!

Пришпиленные стилетом, чтобы ненароком не сдуло ветром (надеюсь, что именно так и задумывалось, и трехгранное лезвие не предназначалось для запугивания одной вруши), рисунки смотрели на меня с ожиданием. Я выдохнула, прежде чем прочесть примечание на верхнем листе, написанное размашистой рукой герцога.

«Кто он?!»

Меня возмутил восклицательный знак. Герцог сам допустил бестактность – рылся в моих бумагах, а я виновата! Тут уж и дураку будет понятно, с какой стати мне выделили карету – чтобы до приезда в столицу я успела придумать оправдание. Как я уже заметила, Их Светлость ничего не забывает, и мне еще предстоит объяснить не только откуда взялись рисунки, но и что такое эволюция. Массаж мы худо бедно освоили. Тут я покраснела, вспомнив, как спала голая, придавленная рукой индюка Э.

Вместо того, чтобы готовить оправдание, я всю дорогу вертела в руках стилет – так называемый кинжал милосердия, которым обычно пользовались для добивания противника в доспехах. Я думала о своих мужчинах: суровом хозяине стилета и несносном авторе набросков. Месяца не прошло, как я едва не отдалась Конду, а теперь, стоило подумать о дюке Э, начинала вздыхать и густо краснеть. До того неприличны были мои мысли.

Я всеми силами пыталась восстановить в памяти, как ласков был опальный принц, но сцены с Кондом упорно затмевались доказательствами заботы и нежности герцога, спрятанными за его нарочитой грубостью.

«Почему босиком? Ты простынешь», «Иди, тебе выдадут теплый плащ», и даже «Ну ты и дура!» – его голос звучал музыкой в моем сердце.

Я на самом деле дура. Я влюбилась.

Я закрыла лицо ладонями и тихо рассмеялась.

Наконец–то, хоть где–то я честна.

Занятая размышлениями, я не заметила, как мы въехали в столицу. Лишь шум за стенками кареты заставил меня отвлечься. Отодвинув шторку, я выглянула в окно и получила букетом по голове. Он отскочил от велосипедного шлема и осыпал сиденье лепестками. Народ на улицах ликовал и закидывал отряд цветами. Приветствовали герцога–спасителя. Молва летела впереди нас.

На центральной площади шум усилился. Ученая первым прилетевшим букетом, я уже не высовывалась – лишь отдернула занавеску. Отряд двигался по широкой дуге вокруг фонтана, и только благодаря кривому маневру я заметила, что телеги и вьючные лошади отделились от нас и направились в сторону особняков. Слуги и кухарки, хоть и были причастны к победе, своей доли славы оказались лишены.

Но очень скоро я отвлеклась от грустных мыслей по поводу социальной несправедливости: черные рыцари во главе с герцогом замерли перед пышной делегацией, в центре которой сиял золотыми доспехами император. Если честно, то он сильно напоминал бабушкин самовар. Да, под властителем Рогуверда плясал благородный конь, да, пышно развевались на шлеме перья, но казалось, стоит опустит глаза, и я найду кран с замысловатой ручкой, откуда потечет кипяток.

Фу, глупая! О чем думаю? Не опускать глаза, не опускать!

Отведя взгляд от Их Величества, я наткнулась на Фельстана – еще одного павлина в королевской свите. Скулы свело от сладости. Рядом, изящно изогнувшись, поглаживала волнующуюся лошадь инфанта. Ее прелести готовы были выпрыгнуть из узкого лифа платья. Поймавшийся на удочку женишок уже весь был там, поэтому и не заметил застывшую напротив него карету.

– Мир вам и любовь, – прошептала я.

Интересно, Фельстан уже побывал в монастыре, куда собирался? А вдруг всюду развешены мои портреты с крупным заголовками «Разыскивается принцесса»? Я тихо рассмеялась. Мне было бы любопытно посмотреть на лицо дюка Э, когда он узнает на них своего хрониста.

– Ва–ва–ва–ва… – пророкотал император. Я не разобрала ни слова, хотя отметила, что тембр голоса у него такой же приятный, как у младшего брата. Красивый лицом, чего тоже не отнять, но с искрами серебра в длинных волосах, выбивающихся из–под шлема и густой волной стелящихся по плечам. М–да, но только с такими вихрами на кроволаков не поохотишься, мигом вцепятся в шевелюру и заломят шею.

За спиной императора пыталась справиться с танцующим конем Иллиса. Красная и взмокшая от напряжения, она выглядела жалко. И самое ужасное – никто не спешил ей на помощь, чтобы взять взбрыкивающую лошадь под уздцы.

Дядюшка Джовир тоже присутствовал. Потел и страдал, восседая на кряжистой, ему под стать, лошади. Кафтан хоть и был расшит драгоценностями, сидел плохо, расходясь пузырями на пузе. Короткие ножки беспокойно искали стремена.

Родственнички.

Когда наша процессия, наконец, тронулась, я крутанулась на месте и высунулась из окна едва ли не по пояс, пытаясь разглядеть одного из придворных вельмож. Конд?!

Но как специально, всадник, поправляя волосы, поднес ладонь в белоснежной перчатке к лицу, а потом и вовсе развернул лошадь, чтобы отбыть следом за императором.

Показалось? Или я на самом деле видела Конда Корви? Я обессиленно опустилась на сиденье. Сердце стучало словно сумасшедшее. Я чувствовала, дерзкому мальчишке хватит смелости, чтобы пробраться во дворец и справлять свои делишки чуть ли не на глазах узурпатора и его прихвостней.

Интересно, он заметил меня? Если да, то наверняка понял, что я провалила план, раз разукрашенная под монаха ордена Света и Тьмы разъезжаю в карете его заклятого врага.

Но метаться было поздно – отряд, прогарцевав по кварталу богачей, уже въезжал в распахнутые ворота особняка. Я открыла рот. Версаль!

Я так и пошла с открытым ртом следом за спешившимися герцогом и рыцарями. Только у дверей меня развернули.

– Слуги с черного входа, – человек в ливрее остановил, поймав за плечо.

– Но я не слуга, я…

– Монахи и скитальцы с черного входа, – не менее твердо повторил напыщенный мажордом, весьма чувствительно хватаясь за второе плечо и разворачивая меня лицом к лестнице. Опасаясь, что сейчас последует пинок, я резво поскакала в указанном направлении. Оглядываться и выискивать глазами Их Светлость я себе запретила: вдруг и он придерживается мнения, что летописцу не место у парадного входа, но пощечина от него была бы еще болезненнее. Ну не принцесса же я в самом деле! Хронист. И тот местами фальшивый.

– Мы так рады, что ты будешь жить с нами! – Волюшка обняла меня, как только я появилась у черного входа. Мимо сновали слуги, разбирали с телег скарб и, слушая указания Шаманты, заносили в дом.

– А я–то как рада, что мои подруги не меньшие вруши, чем я! – я сделала обиженное лицо. – Почему не сказали, что работаете в особняке?

– Чтобы напугать тебя? – старшая кухарка, вдоволь наоравшись на неразумных помощников, устало вытерла рукавом пот со лба. – И к кому бы ты тогда пошла со своими горестями? К Гонате? О, она многому научила бы наивного монаха.

Шаманта сгребла меня в объятия и ласково погладила по велосипедному шлему, который я так и не сняла. Не знаю, что меня еще ждет, а он как–никак волшебный, вот пусть и защищает.

– Идем, я покажу тебе твою комнату, – Волюшка скинула с моих плеч сумку и бюро и, подхватив под руку, потащила к лестнице, ведущей на второй этаж. – Их Светлость оставил распоряжения.

– А мои вещи? – я оглянулась, но тут же успокоилась: их следом за нами нес слуга в форменной одежде. Да, домашняя прислуга одевалась не в пример лучше той, кто участвовал в походе – изысканно и красиво. Представляю, каким будет герцог, когда скинет броню и облачится в светскую одежду. А у меня из приличного только панталоны, которые пошила в монастыре Басилия.

Комната, которую выделили мне, произвела впечатление: что–то среднее между кабинетом и спальней. Помещение делилось на две части. В первой было много солнца. Распахнутые занавеси делали ее светлой и просторной. В центре небольшой стол с парой мягких стульев. На нем ваза с фруктами, что говорило о его принадлежности к обеденной мебели, а не рабочей. Чуть дальше небольшой диван, обшитый шелком в цветочек, и низкий столик – буквально на две чашки кофе. У окна высилось бюро, а возле него замер удобный стул. Здесь, в деловом углу, никакого шелка и крученых ножек: строгие формы, светлое дерево и кожа.

Вторая половина комнаты утопала в бархатной роскоши и полутьме. Широкое под пологом ложе, мягкий ковер, пузатый гардероб.

Туда Волюшка повела меня, сияя от гордости.

– Смотри! – произнесла она и открыла прячущуюся за комодом дверцу.

Самая настоящая ванная комната с огромной медной лоханью и золочеными кранами.

– Тут есть горячая вода! – глаза у Волюшки горели. Она открывала мне Америку. – Ее подают из кухни. Там целый день греют огромный чан. Все доставлено в особняк по прихоти герцога. Такого даже во дворце нет.

Действительно, невиданная роскошь по сравнению с походными условиями и отхожими местами в поле или овраге.

– Ночной горшок, – подруга указала на вазу с цветочным орнаментом.

– Понятно, – промямлила я. Горячую воду додумались пустить по трубам, а канализация так и осталась на средневековом уровне. Не удивлюсь, если в районах похуже отходы жизнедеятельности выливают на головы прохожим. Вспомнилось, что широкополые шляпы вошли в моду именно из–за этой привычки горожан выплескивать помои на улицу. – А кто раньше жил в этой комнате? – я вернулась в альков. Мне не понравилось бы услышать, что в ванне нежились Иллиса или какая–нибудь другая любовница герцога, но хотелось знать, что меня ждет: работа или участь очередной пассии. Вариант руки и сердца я не рассматривала, понимая, что мы разного поля ягоды.

– Это личные покои Их Светлости, – Волюшка улыбнулась, угадав мои страхи. – Но он распорядился отдать их тебе, а для себя приказал открыть другие, более простые, без купальни.

– Открыть?

– Мы давно в походе, больше года то здесь, то там. Все это время в особняке слуг не держали. Так, парочку, чтобы дом не оставался без пригляда. Но Их Светлость послал подготовить комнаты сразу же, как только мы пересекли Увохов мост.

– Увохов мост? Почему? Разве он не назывался по другому? – я развернулась лицом к Волюшке. Здесь, среди красоты и роскоши, с трудом верилось, что где–то живут монстры.

– Его местные так начали называть после нападения на обоз, – Волюшка, видя, как я устало опустилась на кровать, заторопилась. – Располагайся, милая. А меня на кухне, наверное, заждались.

Открыв гардероб, я обнаружила в нем лишь мужские халаты. Под ними лежали домашние туфли. Я утонула бы в любой паре, но иного выбора мне не предоставили. Сапоги монаха я уже ненавидела.

Закрывшись в купальне, я включила воду и, пока та набиралась, разделась. Одежда хрониста за время пребывания в горах превратилась в тряпье. А я еще удивлялась, что меня не пустили через центральный вход. Даже велосипедный шлем претерпел изменения – покрылся заметными царапинами и потертостями. Эх…

Стыдливо скрутив рясу в узел, я сунула ее под скамью. Достала пузырек для смывки краски, плеснула в таз воды (его и кувшин я нашла в тумбе), размешала и опустила в волшебный раствор лицо. Придирчиво осмотрела себя в зеркальце и только после этого полезла в ванну. Вдоль всей ее длинны на подвешенной полке красовались разнообразные склянки. Я, опасаясь, что возьму не ту и ненароком облысею, открыла и понюхала каждую. По памяти определив аромат герцога, щедро плеснула в воду, разболтала и нырнула в пышную пену с головой.

А когда всплыла, нашла дюка Э сидящим на скамейке.

– Ваша Светлость? – я вновь погрузилась в воду по самую шейку и для надежности скрестила на груди руки. То, что пена осела, а вода сделалась прозрачной, и для верности следовало бы скрестить ноги, в голову не пришло.

– Я зашел за халатом и вот за этим, – приподнявшись, герцог перевесился через меня и взял с полки один из флаконов. Пуговица его расстегнутой рубашки щелкнула меня по носу. Как ни в чем ни бывало, индюк Э развернулся к двери. Но у порога притормозил. Не оборачиваясь, тихо произнес.

– Я до сих пор не верю, что смог заманить тебя сюда.

– А что? Я могла отказаться? – я даже приподнялась. А ведь действительно, мое дело – написать хроники, а красиво их оформить и довести до ума должны специально обученные писари и художники. Я же видела по телевизору все эти старинные фолианты, где каждая страничка оформлена затейливой рамкой, а между красиво прописанными текстами вставлены иллюстрации. – Разве так можно было?

Но ответа не последовало. Герцог молча удалился.

Ужин принесли в покои, и я не заметила, когда забрали тарелки: уснула мертвецким сном.

Среди ночи, когда местная луна довольно щедро освещала первую половину комнаты, на меня навалился кто–то сильный и закрыл ладонью рот.

– Что, милая, предпочла меня другому? Отвечай!

Оставленная у кровати лампа позволила опознать нападавшего. И слава всем богам, что это был не Фельстан, а один глупый мальчишка, который так сильно зажал мне рот, что при всем желании я не могла произнести ни слова. И лишь когда я извернулась, вцепилась в его волосы и больно дернула, он изволил меня отпустить.