Глава 9

Эх! Надо бы разузнать местные названия воинской амуниции, а то так и буду писать «яичная скорлупа» или «чепчик». Но в то же время, зачем мне лишние знания? Для хроник? Если я пробуду в армии недолго, то какой смысл заучивать размер мечей и разновидность брони? Интересно, конечно, но смогу ли я, оказавшись на Земле, рассказывать о Рогуверде? Наверняка наличие портала – засекреченная информация, иначе у нас давно трубили бы о лифтах, увозящих прямиком в средневековье. А если о порталах никто не знает, то мои рассказы, как пить дать, доведут до сумасшедшего дома. Или в какую–нибудь лабораторию. Для опытов. Кстати, надо бы расспросить Конда об условиях перехода в мой мир. Вдруг я на самом деле лишусь памяти?

– Вот такие чудеса творятся у нас в армии, – вздохнув, произнес Ферд, и я вспомнила, что речь шла о редком амулете.

– Как выглядит тот волшебный шлем? – мне тоже было любопытно посмотреть на артефакт, оберегающий жизни.

– Утром будет построение, вот и полюбуешься. Точно ни с каким другим не спутаешь. Только не проспи как сегодня.

– Я вроде по звуку горна вскочил.

– Угу. А первые два сигнала, как пить дать, не слышал.

– Поздно лег. Хрониками занимался, – буркнула я, ища себе оправдание.

Но довелось мне увидеть волшебный шлем гораздо раньше. Еще до того, как наступило утро.

Впереди показались горы. Если бы я была внимательна, разглядела бы их раньше, но меня ввели в заблуждение набрякшие на горизонте тучи: они слились с такими же черными скалами, создавая иллюзию бесконечного хмурого неба.

– Мы едем туда? – я вновь села на облучок. Подставила лицо влажному ветру, дующему с гор. Я давно заметила, что в Рогуверде ближе к осени дневная теплынь резко сменяется ночным холодом, отчего жители, не рассчитывающие вернуться домой до темна, носят с собой плащи. Как у нас такой климат называется? Резко континентальный? Школьная программа мало помогала мне в чужом мире. Если и вспоминались, то такие вот ненужные мелочи.

– Разве ж нам говорят, куда направляется армия? – Шаманта продолжала идти рядом с телегой. Она ослабила узел, позволив платку сползти на плечи. Под ним неожиданно открылась огненная шевелюра. Простое лицо кухарки сразу же сделалось необычайно привлекательным. Его бледность уже не пугала – такой тип кожи соответствовал обладателю рыжих волос. Легкие пряди трепал ветер, и Шаманта неторопливо убирала их пальцами. Я даже залюбовалась этой внезапно проявившейся красотой.

– Впереди развилка, – Ферд указал куда–то вдаль плеткой. – Если свернем направо, значит, держим путь в Зохан.

– Думаешь, за кроволаком будем охотиться? – произнесла Шаманта, а я заулыбнулась, только представив, как длинная и несуразно мосластая кухарка с ухватом наперевес подкрадывается к вампиру.

– А вот если налево, – продолжал разглагольствовать Ферд, – то точно едем в горы. Хоть бы к кроволаку свернули.

Желание истопника встретиться с тварью нас удивило, и мы с Шамантой как по команде повернули к нему головы.

– Чего это? – спросила кухарка. – Рассудком повредился? Кроволак один, и герцог не дурак, чтобы охотиться за ним целой армией. Отряда обережников вполне достаточно.

– Обережников? – переспросила я. Опять новое слово!

– Мы так называем черных рыцарей, – Ферд толкнул меня плечом и кивнул вперед. Я вытянула шею, чтобы разглядеть отряд рыцарей в черных доспехах. Дорога как раз шла в гору, и конный строй был виден как на ладони. – Они в любой момент готовы сберечь тех, кто вопит о помощи. Уходят в ночь и растворяются в ней как призраки, а через некоторое время также незаметно возвращаются. А мы о той твари, что недавно лютовала, больше не слышим.

– Маги, – уважительно произнесла кухарка.

– Вымпелы качнулись вправо. К Зохану, значит, поворачиваем, – истопник вглядывался вдаль, пытаясь по штандартам угадать намерение командующего.

– А я говорю, едем в горы. Я доподлинно знаю, – упорствовала Шаманта.

– И откуда такие сведения?

– Не все черные рыцари утром к столу вышли, стало быть, часть их еще ночью отправилась в Зохан. И нам там делать нечего.

– Ферд, а почему вы не хотите, чтобы армия свернула в горы? – полюбопытствовала я.

– Холодно там, – коротко ответил истопник и отчего–то отвел глаза в сторону.

Очень скоро я поняла почему Ферд предпочел накатанную дорогу в Зохан той тропе, что уводила к скалам. Наша телега медленно проплыла мимо валуна, на котором кто–то нацарапал отчаянное предупреждение: «Направо – жизнь, налево – смятение и смерть».

– Вон, глянь, дозорный отряд вперед выслали, – Ферд был хмур, его надежды не сбылись: герцог все–таки намеревался вести армию в другую сторону. – Маги что–то почуяли.

Я, держась за плечо истопника, выпрямилась в полный рост. В глаза сразу бросилась какая–то неправильность ландшафта: впереди показался овраг, сильно смахивающий на трещину в переспевшем арбузе: он бесконечной дугой отрезал предгорье от равнины. Не знаю, текла ли на дне разлома река, но даже отсюда можно было заметить, насколько тот широк и глубок. Через обрыв был переброшен мост, и до самых гор вилась тонкой ниточкой дорога. Второй же рукав пути резко уходил в противоположную сторону. Туда, где вставал зеленой стеной лес.

Мне, как и истопнику, тоже захотелось следовать к изумрудному лесу, а не тащиться куда–то к неприветливым скалам. Трещина в земле страшила. Казалось, стоило ее пересечь, и мы навсегда уйдем в сумрак.

Саму развилку я не разглядела, ее закрыли топчущиеся на месте отряды. Стяги и вымпелы с изображениями красного льва дергались из стороны в сторону, что говорило о волнении лошадей. Что могло их напугать? Или сами воины передавали такой настрой животным?

Но вот несколько черных всадников отделилось от авангарда армии и поскакало к мосту. Перед ним рыцари разбились на две группы: одни, спешившись, взошли на мост, где перевесились через перила и что–то высматривали, другие же направились вдоль берега.

Мы стояли более двух часов. Мой осел мирно пасся на обочине. Ему одному было хорошо, никто лошадей не распрягал и не давал разбрестись.

Люди маялись: никакая угроза не заставит человека долго сдерживать дыхание и беспрестанно оглядываться в ожидании беды. Небо прояснилось, поскольку гроза хоть и отгрохотала, пролилась где–то за нашими спинами. Нас лишь слегка обрызгало, но этого вполне хватило, чтобы воздух сделался чистым. Густо пахло травами, и меня неудержимо клонило в сон, словно я Элли, попавшая в стране Оз на маковое поле.

Постепенно шепот был вытеснен разговорами и смешками. Беззаботное пение пичуг прибавило смелости, и вот уже со стороны обоза с прачками, куда пожаловали выспавшиеся девицы легкого поведения, доносился смех. Ферд все время оглядывался, ища глазами Гонату. Я готова была отдать зуб, если ошибусь: истопник неровно к ней дышит.

– Ферд, а как вы называете продажных женщин? У нас в монастыре вообще никаких не было, поэтому я затрудняюсь дать им определение.

– Ну до чего же мудрено изъясняешься! Определе–е–ение, – пальцы вновь зарылись в густые усы, призывая их покориться. – Шлюхи они, разве непонятно?

– А если не так грубо?

– Ну… – он призадумался. Уже не стесняясь, развернулся лицом к своей пассии, примеряя к ней пришедшие на ум слова. – Общие жены, ничейные бабы, продажные девки… Сами они любят, когда их называют милашками. Хотя какие они милашки? На иных взглянуть страшно. Несчастные они. В душе так все зачерствело, что уже не видят разницы, с кем провести ночь. Запутавшиеся вконец. Отсюда и распутницы.

– Или путаны? – вспомнила я слово из земных девяностых.

– А что? Подходит. Путаны и есть. Все гораздо благозвучнее, чем шлюхи.

– Красиво. Пута–а–а–аны, – нараспев произнесла Волюшка, скучающая в своей телеге.

– Путаны, – вздохнул Ферд и вновь посмотрел на Гонату.

Путаны. Мой вклад в лексикон чужого мира.

Шаманта, разлегшаяся за спиной Волюшки, уже спала. Повозка кухарок стояла сразу за нашей, и места на ней было не в пример больше. При желании можно было и соснуть. Меня тоже звали, но я отказалась.

– Никак пьют? – повел носом истопник, с такого расстояния учуяв, чем вызвано веселье прачек. – Пойду–ка разбавлю компанию.

– Сам не разбавься до состояния слизняка, – Волюшка вздохнула и закрыла глаза.

Когда армия тронулась, я с беспокойством заозиралась. Истопник так и не вернулся. Ко мне в телегу пересела Волюшка и взялась за вожжи. Она же привела и привязала моего осла, о котором я благополучно забыла.

Пока ехали, кухарка на чем свет костерила блудника Ферда, а я улыбалась, понимая, что в этот раз по–быстрому у него не получилось. Загорелые прачки давно сидели по местам, но ни Ферда, ни Гонаты рядом не наблюдалось.

По мосту протарахтели со страхом. Он, несмотря на кажущуюся надежность, под телегой скрипел и сотрясался.

– Ой, мамочки… Ой, мамочки… – шептала Волюшка, понукая лошадь идти вперед. Я привстала, чтобы заглянуть на дно оврага и ахнула от открывшейся глубины. Река по его дну текла, но отсюда казалась серой веревочкой.

Где–то в середине моста мы проплыли мимо двух рыцарей в черных доспехах, стоящих спиной к обозам, а лицом к разлому.

– Обережники? – шепотом спросила я.

Волюшка также шепотом ответила:

– Мост стерегут с помощью магии. Видишь сияние?

Я кивнула. Сами обережники и пространство между ними были окутаны голубоватым сиянием. Когда наша повозка поравнялась с воинами, я ощутила неприятное покалывание во всем теле. Откуда–то со дна души поднялся иррациональный страх. Показалось или нет, не знаю, но я не хотела бы вновь почувствовать подобное.

Мы давно миновали мост, а истопник все не возвращался. Из–за осторожного прохода над пропастью обоз двигался медленно, и Ферд давно мог бы нагнать свою повозку.

– Чего ты вертишься? – Волюшка недовольно цыкнула, когда я опять забралась на облучок и посмотрела назад. Последние телеги еще не добрались до моста.

– Страшно мне что–то. Вот прям здесь сосет, – я положила руку на солнечное сплетение.

– Это от голода. Ферд совсем о тебе не заботится. Давно бы открыл свои закрома. На вот, погрызи. Вижу же, совсем еще молоденький. И худющий. А молоденьким всегда кушать хочется, – она вытащила откуда–то из–за пазухи леденец, завернутый в исписанную бумагу. Я с удивлением узнала руку Конда. Правильно, где еще раздобыться дорогим товаром, как не у хрониста?

– Нет, я не голоден. У меня на всякий случай в сумке краюха хлеба имеется, – однако от леденца не отказалась, очень уж хотелось почитать, что написал братец. Сунув в рот сладость, я разгладила на колене бумагу, испорченную разводами масла.

Стихи? Ба, да мой братец романтик?

Живу томлением в груди,

Твой образ мысленно лаская…

Какой пред мной предстанешь ты?

Страшусь, что так и не узнаю.

– Волюшка, а вы читать умеете?

– Не–а, нам ни к чему, – она подставила лицо ветру. Бисеринки пота на лбу заставляли липнуть к ним волосы. – А что?

– Где вы взяли эту бумагу?

– Так ты ж сам мне ее дал. Забыл? Сказал еще, что не нужна, а мне вот жженный сахар как раз в такую лучше заворачивать, чем в тряпицу. Волоски к леденцу не липнут.

– Ах да, забыл.

Я закусила изнутри щеку. Чуть не попалась. Мне и так трудно уследить, чтобы не говорить о себе как о женщине, а тут еще на мелочах прокалываюсь.

– Небо–о–о–о!!! – заорал кто–то зычным голосом. Волюшка побледнела и натянула вожжи, чтобы лошадь остановилась.

– Если что, ныряй под телегу, – шепнула она. Мы обе обернулись, но так и не смогли понять, что происходит. Небо было совершенно чистым.

– Смотри, – кухарка толкнула меня в бок. От головы армии вновь отделился отряд черных рыцарей и понесся к хвосту обоза. Пара воинов, что еще торчала на мосту, подгоняла последние телеги, но как обычно случается в спешке, колесо одной из них застряло. К ней кинулись пассажиры последних повозок, но им никак не удавалась спихнуть ее в сторону.

С нарастающей тревогой наблюдая за разворачивающимися событиями, я не заметила, как возле нас остановил своего коня рыцарь в черных доспехах. Я его почувствовала. Кожа зудела, а страх сгибал пополам.

– Контур! – скомандовал кто–то, и рыцарь распростер над нами руки. Голубое сияние разлилось над нашими головами и протянулось до следующего рыцаря, что тоже вскинул руки. И так по цепочке до последней телеги, что уже примкнула к обозу.

– Я ничего не понимаю, – прошептала я. – Кого они опасаются?

– Раз кричали «небо», то это увох. Он единственный из тварей крылатый, – голос Волюшки дрожал. Она непрестанно озиралась, всматриваясь в небо, но оно по–прежнему оставалось чистым.

Увох вылетел из–под моста.

Я сначала не поняла, откуда взялась огромная серая занавеска, вполне могущая закрыть собой сцену Большого театра. Многослойная, она не поддавалась порывам ветра, а направленно летела в сторону крытой повозки, только–только пересекшей мост. Люди помогающие сдвинуть застрявшую телегу, завидев монстра, размахивающего сразу несколькими кожистыми крылами–полотнами, кинулись врассыпную.

– К обозу, к обозу! – кричали обережники – их было слишком мало, чтобы накрыть защитной магией всю дорогу до обоза. А монстр, крутанувшись на месте так, что в воздух взмыла поднятая «крыльями» земля вместе с травой и камнями, ринулся за крытой повозкой, летящей, но не успевающей попасть под защиту армейских магов.

Увох опустился на нее, как опускается простыня на кровать, когда ее застилают в четыре руки – медленно, раздувшись парусом. Обхватил так, словно крепко запеленал. И через считанные мгновения вновь поднялся вверх. И улетел так же беззвучно, как появился. Нырнул в овраг и растворился в его серых стенах.

А телега осталась стоять на месте. Без лошадей и без пассажиров.

– Не смотри, не надо, – Волюшка, накрыла мне ладонью глаза, но я успела заметить, что все в телеге сделалось красным, даже смятые страшной силой дуги, на которые еще минуту назад был натянут полог.

Меня охватило такое оцепенение, что я горазда была лишь дышать. Я не пыталась осмыслить, а тем более оценить то, что происходит вокруг. Плач и крики сделались размытыми и доносились как из–под толщи воды.

Шаманта слезла со своей телеги и направилась к нам. Шла она, будто пьяная, путалась в собственных длинных ногах.

– Ферд так и не вернулся?

Волюшка покачала головой.

– Это была та повозка, куда он ушел пить, – произнесла она и заплакала. – И откуда этот увох только взялся? Говорили же, что всех извели!

– Видела, какой он большой? – Шаманта вытерла уголком платка глаза. – Матерый. Такие только три года назад встречались. Я помню, сказывали, как один из них целый храм накрыл, а там было не менее сотни прихожан. Никто не спасся. Зря герцог большой отряд обережников в Зохан отправил, – рыжая кухарка забралась к нам на скамью. Мы потеснились. – Оставшиеся, видишь, не справились.

– Да кто ж знал?

Запахло дымом. Мы все трое обернулись. Подвергшаяся нападению телега ярко горела. Ее подожгли.

– Мир их праху, – произнесла Волюшка.

Все вокруг двигалось. Обозные кричали и куда–то бежали. Кто в страхе к голове армии, а кто–то назад к мосту, помогать отставшим.

– Что–то я не понял, почему все рыдают? – рядом появился пьяный в стельку Ферд. Он чертыхался, пытаясь завязать тесемку на штанах. – И зачем подожгли телегу?

От истопника так пахло бражкой, что закралось опасение, как бы он сам не загорелся от кружащихся в воздухе искр.

– Дурак! – Шаманта стегнула его своим платком. – Где ты был?

– Так это… Я волшебный шлем примерял. Его еще вчера Гоната у Свистуна за долги забрала. Обещала вернуть, как только тот расплатится, – истопник обернулся назад. Гоната стояла в окружении подруг, а на голове ее сиял… мой велосипедный шлем! – А потом мы перебрались в пустую повозку, у прачек было шумно, туда человек десять набилось. Так и уснули в ней…

– Видать, и в самом деле волшебный, – вздохнула Волюшка, рассматривая пластиковый шлем. – Вас с Гонатой уберег от увоха. Той повозки теперь нет, как и прачек, что в ней сидели.

Ферда стошнило. Он убежал за телегу и долго там кашлял.

Застрявшую телегу так и бросили на мосту. Люди, что не смогли проехать, распрягли лошадей, похватали свой скарб и перебрались в повозки, успевшие миновать опасное место. Опасаясь, что тварь вернется, черные рыцари не разошлись, продолжали следовать вдоль обоза. Соседство обережника теперь, когда он не светился голубы сиянием, не беспокоило.

Всю оставшуюся дорогу мы ехали молча. Пришло осознание, насколько ничтожен человек перед тварью, вздумавшей насытиться. Все тревожно шарили глазами по небу или оборачивались туда, где еще виднелись брошенные телеги.