Глава 34. Прокурор

… В этот поздний час больница скорой помощи наглухо закрыта для посещений, но нас с Анциферовым молча пропускают внутрь.

Мы стремительно идем через пустой, утонувший в полумраке холл. Минуем лежащих на каталках пострадавших. Вокруг них суетятся дежурные врачи. Кому-то ставят капельницу. Кто-то стонет. Приемник больницы Скорой медицинской помощи – не самое приятное место в городе.

У палаты, в которой находится Истомин, я делаю Анциферову знак остановиться. Там Алла Князева.

— Алла, наш план был ошибкой, — слышится слабый голос Миши.

— Ты не можешь от всего отказаться! Только не сейчас! — нам слышно, как Алла мечется у его кровати.

— На кону жизнь моего сына.

— Твой сын в полной безопасности. Он не пострадал. Зато у нас теперь есть материал для суда! Ребенок находился без присмотра, когда случился пожар. А значит, мы можем бороться за лишение ее родительских прав! Она не справляется с ребенком, и точка.

— Алла, повторяю: я жалею, что согласился на твой план.

— Не говори ерунды! Мы предложим Александре деньги, и она откажется от опеки над сыном. А если не захочет брать деньги, додавим ее бесплатно. У нее не останется выбора, она не сможет с нами тягаться! Особенно теперь, когда сгорел дом, и им негде жить. Ты только представь, как можно обставить нашу ситуацию, исходя из последних событий? У Покровской нет жилья, она не следит за ребенком. Да я подобью доказательства ее несостоятельности в два счета.

— Ты не понимаешь, Алла… я любил Сашу. Очень. Наш с ней сын – самое дорогое, что есть в этой жизни.

— Ты ее уже не любишь, Миша. На тебя просто подействовало обезболивающее. Оно обостряет чувства. Будет лучше, если я приеду завтра, когда тебе станет лучше. Мы снова обсудим нашу тактику.

Алла идет к выходу. Распахивает дверь и натыкается на нас.

— Лев? — изумленно смотрит на меня. — Как хорошо, что ты здесь! Скажи, эту мерзавку арестовали?

Я пронизываю ее холодным взглядом.

— О ком ты, Алла?

— Конечно же, о Покровской! Благодаря ей едва не погиб мой муж.

— Это не повод для ареста.

— А мне кажется – очень хороший повод.

— Твоего мужа никто не просил сажать ее в свою машину. Удивительно, что тебя не возмущает тот факт, что он вез бывшую возлюбленную.

— Я не знаю, зачем он посадил ее в машину! У нас был уговор – он встречается с ней в ресторане и обсуждает вопросы опеки.

— Именно для этого он пришел с букетом алых роз?

— Роз?

Алла тушуется. Нервно сжимает в руках кожаные перчатки.

Я улавливаю, что она была не в курсе про букет.

— Красные розы, Алла! Весьма красноречивое признание в чувствах, не находишь? — продолжаю играть с ней я. — Знаешь, я хотел убедиться, что с Мишей все в порядке. А у вас, оказывается, тут целый заговор против несчастной матери-одиночки, посмевшей сохранить частичку лишившего ее чести мужчины? Не стыдно?

Алла закатывает глаза.

— Да брось, Лев! Что плохого в том, что мы хотим забрать ребенка к себе? У нас есть средства, есть возможности. Мальчик будет расти в достатке. А что его ждет с матерью? У нее даже жилья нет! Дом сегодня сгорел. Ресторан? Уверена, он уйдет с молотка через пару месяцев.

— Очень интересно, почему случился пожар? Не расскажешь?

Она вздергивает подбородок и надменно усмехается.

— Вот как ты заговорил? Нет, Лев. Не расскажу. И если что, у меня есть алиби на прошлый вечер. Я провела его в своем номере в гостинице. Администратор подтвердит, что я вышла только после того, как случилась авария.

— Мои люди проверят, — киваю холодно. — Будь осторожна, Алла.

Она изумленно усмехается.

— Ты угрожаешь мне, Стрельцов?

Я качаю головой.

— Предупреждаю, Алла.

— Ты – и на стороне Покровских? Не верится. Ты так отчаянно помогал нам бороться с ними пять лет назад… что изменилось?

— Я на стороне справедливости. А отнимать ребенка у матери-одиночки, по меньшей мере подло.

— Не лезь не в свое дело, ясно? Этот мальчик имеет право на родного отца! А твоя прекрасная Покровская даже не удосужилась сообщить о ребенке. Вот это по-настоящему подло.

Она цепляет меня плечом и устремляется вперед по темному больничному коридору.

Я хмуро смотрю ей вслед. Понимаю - сейчас происходит раскол нашей многолетней дружбы. От этого неприятно, но я никак не могу остановить этот процесс. Отныне мы по разные стороны баррикад.

Толкаю плечом дверь. Захожу в палату. Мой коллега остается снаружи.

— Лев?

— Здравствуй, Миша. Как ты?

— Сам видишь, — он с горечью усмехается.

— Мне жаль, что все так сложилось. Полиция ищет преступника.

Истомин хватает меня за руку.

— Как Саша? Она в порядке?

— Да, она в порядке. И ребенок тоже.

— Лев, кем бы ни был преступник, он очень опасен. Пожалуйста, огради Сашу и моего сына!

— Поверь, я сделаю все, чтобы они были в безопасности.

— Знаешь, а я… я начинаю верить в твою безумную теорию, — сбивчиво шепчет он. — В тот день, когда убили ее отца, хотели застрелить не его. Он схватил ее пулю. Теперь я его понимаю… как любой родитель, он пожелал спасти любимую дочь. Саша ведь была его любимицей! Как ревновала Ира, ты себе представить не можешь…

— Миша, вы с Аллой задумали нехорошее дело, — перебиваю его я. — Прошу – остановись. Хочешь быть хорошим отцом Елисею – просто приезжай и проводи с ним время. Не стоит судиться с Сашей. Никто не заменит ребенку мать. Она ведь дочь твоего друга! А вы пользуетесь тем, что его уже давно нет, и ее некому защитить.

— Лев, меня лишили сына! Мне просто не сообщили о его существовании… вот незадача, да? Гордая и неприступная Саша Покровская думает, что мир должен вращаться по ее правилам. А я так не считаю. Я имею право на своего сына.

Я поднимаюсь со стула.

Он усмехается.

— Не понимаю, почему ты злишься? А-а-а, ясно. Ты на ее стороне. Что ж, мне твое одобрение не требуется. На этот раз я справлюсь сам. Верну своего сына. Вот увидишь, Саша быстро сломается. Ей просто нечем крыть!

Я внезапно понимаю, что мой душевный порыв предупредить Истомина о завтрашнем событии – невыносимая глупость. Будет лучше, если он узнает об этом из колонки новостей.

— Всего хорошего, Миша. Поправляйся. Удачи тебе желать не стану.

— Не вмешивайся! Слышишь?.. Я знаю твое мнимое благородство! Только теперь это мое, личное. Тебя оно никак не касается.

Я покидаю палату. Разговор не клеится. Нет смысла что-то говорить человеку, который уперся в свою ошибочную теорию и не видит ничего, кроме своей обиды.

— Поехали, — бросаю стоящему у окна Анциферову.

— Что, никаких подвижек?

— Никаких.