Глава двенадцатая

Если бы мне такое заявил Краснов, я бы рассмеялась ему в лицо, но в устах бородатого эта угроза вызывает у меня легкое опасение и повергает в трепет и предвкушение.

Кирилл обхватывает мое лицо и медленно целует.

Поцелуй выходит действительно карающим: властный, жесткий, терзающий и, тем не менее, находящий во мне отклик. Кирилл отнюдь не нежно стискивает мою грудь, мнет ее и прищипывает вершинку, продолжая хозяйничать языком у меня во рту. Теперь я понимаю, что в бане было не жестко, сейчас я чувствую, какой он может быть «без нежностей». И благодарна, что он себя сдержал, потому что своим агрегатом он мог меня порвать.

А Кирилл, оторвавшись от моих губ, грозно смотрит мне в глаза.

— Не двигайся, — приказывает он и выходит из комнаты. В ожидании его возвращения и обещанного наказания, сердце мое колотится, а между ног становится совсем мокро. Господи, надеюсь, он не из этих, которые порки любят устраивать?

Но все оказывается еще неожиданней.

Кирилл возвращается в кухню через другую дверь, ту, что за моей спиной. Двигается он тихо, так что повязка, опустившаяся мне на глаза, становится полным сюрпризом.

— Что… — начинаю я волноваться.

— Катя, — останавливает меня Кирилл. — Я тебе уже говорил, что трахать буду тебя так, как посчитаю нужным. Ты согласилась. А теперь, милая, приподнимись.

С бешено колотящимся сердцем я встаю со стула и взмываю в воздух, не успеваю я и пискнуть, как оказываюсь лежащей на спине, судя по всему, здесь же на столе.

— Катюша, если я что-то говорю, я это делаю. И я пообещал тебя наказать. Лучшее, что ты сейчас можешь сделать, это подчиниться. Я доступно объясняю?

Я замираю, боясь сказать что-то не то, из-за чего все это закончится.

Рука Кирилла ложится на влажные складочки, и его пальцы сдавливают мой большой набухший клитор.

— Не слышу.

— Да.

— Отлично тогда руки за голову, Катюша. Тебе можно: стонать, кричать, плакать, умолять. Нельзя только одно — двигаться. Я не стану тебя привязывать, но ты сама пожалеешь, если ослушаешься.

Это звучит пугающе и восхитительно, но пока я даже не подозреваю, что ждет меня дальше.

А дальше Кирилл устанавливает мои широко раздвинутые ноги пятками на стол, ласково поправляет мне носочки и задирает на мне футболку.

Нарастающие ласки?

Нет. Не слышали.

На меня обрушивается все и сразу: губы терзающие соски, рука подрачивающая клитор, пальцы, проникающие в меня. Это все зажигает меня огнем, но пока ни плакать, ни умолять меня не тянет.

И грешным делом, я даже думаю, что Кирилл меня просто пугает, чтобы проучить, но спустя пять минут, закусив губу от нестерпимого и острого желания, я вспоминаю его слова: «Если я что-то говорю, я это делаю» и обещаю себе больше никогда-никогда не провоцировать Кирилла.

Когда в мою норку ныряет что-то круглое и прохладное, я не сразу понимаю, что это. Но когда еще одно отправляется следом, и, ударяясь с глухим звоном, они встречаются, до меня доходит. Вагинальные шарики. Не виброигрушка. Такая у меня была. А классические полые, внутри которых катаются другие шарики. Когда я читала про них, мне не казалось, что они должна приносить особенное удовольствие, однако... То ли дело в том, что я и так возбуждена до предела, то ли дело в Кирилле, но стоит мне хоть немного шевельнуть бедрами, как очередное столкновение шариков вызывает у меня мучительный и сладкий спазм.

Я замираю, стараясь не шевелится вообще, но Кирилл начинает щекотать соски и внутреннюю сторону бедра чем-то вроде перышка, и вздрагивающее от щекотки тело снова и снова приводит шарики в движение, как я ни сдерживаюсь. Мои губы уже искусаны, стоны раздаются один за одним.

Но вот тело вроде бы привыкает к перу и перестает на него реагировать, а я выдыхаю, решив, что наказание окончено. Но не тут-то было.

Растаптывая в пыль мои надежды на передышку, Кирилл возвращает руку на клитор и начинает меня дразнить. Мои бедра непроизвольно подаются ему навстречу и возвращают этот невыносимую пытку. И я действительно начинаю умолять о пощаде:

— Кир, пожалуйста, нет! Кир, перестань! Только не останавливайся, Кир! Кир, возьми меня!

Но Кир глух к моим мольбам. Когда мне кажется, что большего я не вынесу, он облизывает мою пещерку, вбирает в рот клитор и начинает ритмично его посасывать, посылая электрические разряды в самую мою сердцевину, где, мерно ударяясь от моих содроганий, шарики сводят меня с ума. Жесткая борода лишь добавляет болезненного наслаждения.

— Кир, я больше не буду, — хнычу я.

И только сейчас он позволяет мне кончить.

С трудом успокаивая дыхание, я осознаю, что просто не в силах пошевелиться.

— Надуй губы, Катюша, — вдруг слышу я рядом с собой.

Не споря я облизываю пересохшие губы, и в них утыкается липкая головка с запахом меда.

— Слижи все как следует. А то Аня расстроится.

Засранец!

И как только я послушно слизываю мед, Кирилл, помогая себе рукой, кончает мне в рот.

Он аккуратно снимает с меня повязку, а затем также аккуратно вынимает из меня шарики. Кир бережно подхватывает на руки на мое безвольное тело, крепко и собственнически целует, и усаживает снова на стул.

— Когда я говорю, что пришло время пить чай, мы пьем чай. Хорошо, милая? Тебе большую чашку? Мед положить?