Глава 34

— Я словно месяц не ел, — махал Лис ложкой, доедая борщ. — И год тебя не видел.

— У меня то же чувство, — мазала Принцесса паштетом очередной кусок хлеба, и он исчезал быстрее, чем она заканчивала мазать следующий. — Что ты не ел месяц.

— Ничего не пробовал вкуснее, — сыто выдохнул Динар, по-солдатски облизывая ложку.

— Ты так говоришь обо всём, что бы я ни сварила.

— Ну что я сделаю, если это правда: что бы ты ни сварила — шедевр. Но эти щи… м-м-м… — промычал он с набитым ртом, доедая бутерброд.

— Это борщ, — укоризненно покачала головой Принцесса.

— Тогда это лучший борщ в мире, — улыбнулся Лис: конечно, он ошибся намеренно. И жалобно заглянул в пустую тарелку.

Принцесса посмотрела на него строго.

— Если ты съешь ещё, в тебя не влезут бабушкины пирожки. Ба никогда тебя не простит, если ты осилишь меньше трёх, а в твоём положении, — сказала она с напором, — лучше не меньше пяти.

В его положении лучше бы не рисковать и вообще не есть бабушкины пирожки, с чем бы они ни были. Динар заранее решил смириться, что ба он всё равно не нравится, не стоит и стараться, но ради Принцессы, будь в пирожках начинка хоть из мухоморов, он их съест.

— Я согласен, — выразительно кивнул Лис и подал тарелку для добавки.

— Как знаешь, — усмехнулась Принцесса и наполнила её до краёв.

— А что, кстати, насчёт Строганова? Зачем он понадобился Петрову? — обжигаясь, спросил Лис и снова замычал от удовольствия. Спросил не потому, что его это особо волновало, просто Принцесса переписывалась с подругой, и он видел эти сообщения на экране её телефона.

— Как мне объяснил Андрей, когда ты спросил про Полицейский мост, он открыл карту и обнаружил, что антикварная лавка Гауера, расположенная у Полицейского моста, стояла впритык к Строгановскому дворцу, который так и стоит на Невском и никуда не делся, в отличие от лавки.

— А фамилия второго антиквара Строганов, — понимающе уточнил Лис. Сейчас тарелка дымящегося борща была ему дороже всех этих загадок, но пока он ел, Принцесса рассказывала.

— Проблема в том, что последний граф Строганов умер в 1923 году, не оставив прямых наследников мужеского пола, — она заглянула в телефон. — То есть фамилия Строганов, как продолжение графского рода, по сути, была утеряна. Современные носители её просто однофамильцы, и никак не могут претендовать на принадлежность к графской семье.

— А антиквара, хоть он и Строганов, вообще убили восемь лет назад, — напомнил Лис.

Вытерев пот и промокнув губы салфеткой, он полез за своим телефоном. Открыл фото антиквара. К таким лицам, суровым, благородным, окаймлённым острой рыжеватой бородкой, раньше бы обязательно прилагался адмиральский китель и погоны белого офицера. Но строгий костюм с галстуком — на фото, что было подшито к делу и восемь лет назад облетело все газеты, — статному мужику под пятьдесят с цепким внимательным взглядом тоже шёл.

— Тем более, — ответила Принцесса, когда Динар, показав ей фотографию, снова взялся за ложку. — Но баронесса Элен де Людингаузен…

Лис поперхнулся.

— Кто?

— Внучатая племянница последнего графа Сергея Александровича Строганова, — постучала его по спине Принцесса. — Основала Строгановский фонд и поддерживает реставрационные проекты по сохранению наследия семьи.

— А про её племянника Алекса твоя подруга ничего, случайно, не знает?

Принцесса удивилась, набила сообщение и забрала у Лиса пустую тарелку.

Ответ пришёл, когда они поднимались по лестнице в мамину квартиру.

Лис остановился перевести дух, кряхтя, как тот волк из мультфильма «Жил-был пёс», что объелся на свадьбе.

— А я говорила, столько не ешь, — сочувственно вздохнула Принцесса.

— Я справлюсь. Так что там насчёт Алекса?

— Ничего, — она пожала плечами. — Вроде есть какой-то племянник, про которого баронесса упоминает как «проклятье семьи»» и «блудный сын», но никаких подробностей пока узнать не удалось. Моя генеалог попробует полазить по сайтам зарубежных коллег, может там что есть, — убрала Принцесса телефон.

Лис не стал возражать.

И бабушкины пирожки его не испугали.

Он съел шесть. И уже потянулся за седьмым, когда Принцесса вдруг изменилась в лице.

— Ба, ну не надо, пожалуйста! — расстроилась она, даже побледнела, когда Генералиссимус принесла альбомы с фотографиями. — Ну зачем Динару эти древние семейные предания?

— Так вот что было в тех неподъёмных чемоданах, — попытался пошутить Лис, искренне не понимая, что могло так расстроить его будущую жену.

— Я говорила: давай отправим их в контейнере, — виновато пожала плечами мама, — но…

— Вот ещё, чтобы они там намокли? — бухнула бабушка о стол семейным архивом. — Или рассохлись? Или, не дай бог, пропали.

— Да хоть бы пропали... пропадом, — едва слышно буркнула Принцесса.

И чем сильнее она огрызалась, тем интереснее становилось Лису: да что же в них такое?

— Я очень даже «за», — с облегчением вздохнул он, что пытка пирожками закончилась и подвинулся ближе к бабуле, как тот Серый Волк: чтобы лучше слышать её.

Напрасно Лис надеялся: в юные годы Принцессы, проведённые в пелёнках, его не посвятили. Первые пару десятков страниц альбома, что Генералиссимус открыла, занимали суровые предки в казачьих шапках, стога сена с уставшими косарями, бравые путейцы, отдыхающие на осыпи железной дороги, босоногие дети и женщины в длинных серых платьях и белых передниках.

Кто из них были баба Нюра, кто баба Домна, кто Мишка, кто Петька, а кто просто из соседей, Лис запутался почти сразу. А вот Принцесса, наоборот, даже оживилась.

— Это ж Светка. Посмотри, она? — сдвинув на кончик носа очки, ба протянула альбом дочери.

— Это Лёнька, — вместо мамы ответила Принцесса и укоризненно покачала головой. — Светка к тому времени уже в институт уехала учиться, и волосы у неё давно отрасли. Не знаю, зачем было брить бедную девочку налысо: это же вши, а не тиф.

— Много ты понимаешь, — заученно отмахнулась ба.

Спор этот явно состоялся не в первый раз: и Принцесса подготовилась (и про тиф, и про педикулёз узнала), и ба поднаторела с ней спорить. И не первый раз каждая осталась при своём мнении. Но, то ли чтобы не затевать давний спор, то ли в назидание, старушка перелистнула разом пол-альбома и раскрыла на «новейшей истории».

Мама Принцессы встала и вышла из-за стола. Принцесса вздохнула и опустила глаза.

Заинтересовался только Лис.

— А это кто? — взметнулись вверх его брови, когда он увидел худого болезненного парня.

— Бабушкин кумир, — горько усмехнулась Принцесса.

— Денис, — вздохнула ба. — Милый мальчик. Когда ему поставили страшный диагноз, он как раз заканчивал школу.

Что ему дали понять: Дениску никому не переплюнуть и не пытайся, Лис догадался почти сразу. И что бабушка пророчила парнишку внучке как минимум в мужья и до сих пор не смирилась с потерей — тоже. Затруднялся Динар пока только с определением отношений, что связывали две семьи: Принцессы и Дениса. Но с этим ему помогла её мама.

— Он сын первой жены отца Алины Ларисы. От второго брака. Когда Игорь женился на мне, Лариса уже вышла второй раз замуж и родила Дениса. Мы каждое лето отправляли Алинку к бабушке под Смоленск. А Лариса Александровна с мужем и Денисом жили в той же деревне.

Всё стало предельно ясно. Но куда больше Лис понял, когда узнал татуировку с пауком на руке парня.

— То есть вы дружили с детства? — посмотрел он на Принцессу.

— Он был старше меня на два года, но из-за болезни год в школе пропустил, так что мы были почти ровесниками, — ответила она сухо.

— А как он рисовал! — всплеснула руками бабушка. — Как был талантлив. Какие шедевры создавал. И, главное, обычным карандашом.

— Лариса после смерти Дениса развелась и переехала в Москву, но мы до сих пор иногда созваниваемся, — пояснила мама Динару. Ей, как и Принцессе разговор был неприятен: не похоже, чтобы бывшую жену Моногарова она любила, но, возможно, их сблизила его смерть, общее несчастье. Затем болезнь и смерть Дениса.

Они обсудили с бабушкой (тоже явно не впервые), что бог быстрее других прибирает к рукам, конечно, людей талантливых, а парень был исключительно одарённым. Потом разговор зашёл о том, что надо бы пригласить Ларису Александровну в Петербург, о других родственниках и вещах сугубо практичных.

Принцесса с облегчением выдохнула, когда альбом, наконец, закрыли.

Но Динар вернулся к этой теме по дороге домой.

— Не любишь вспоминать Дениса? — спросил он.

Они снова шли пешком, снова тем же маршрутом.

— Не люблю, — покачала головой Принцесса.

— Почему? — удивился Лис. И никто не сказал бы, что фальшиво.

— Ну, у меня много причин. Например, потому что он умер, — пожала она плечами. — Хотя за это я ему как раз благодарна, — невесело усмехнулась Принцесса.

Лис приподнял бровь, надеясь, что она продолжит, но она промолчала.

— А как он рисовал! — повторил Лис фразу, скопировав бабушкину интонацию.

— О да. Меня так всё время.

— Тебе не нравилось? — у него уже болел лоб от постоянно приподнятых бровей, но сейчас он удивился искренне.

— Конечно, нет! Это были ужасные рисунки, Динар, — выдохнула Принцесса. — Бесспорно, талантливые, но какие же злые. На каждом моём портрете обязательно была какая-то… — она прикусила губу, подбирая слово, — червоточина, что ли. Особенно на тех, что бабушка, конечно, не видела. То у меня глаза белые, пустые, без зрачков. То грудь, — она болезненно скривилась, даже не заметив, что сболтнула лишнего (парень видел её обнажённую грудь), и словно смахнула с себя, что он нарисовал. — То язва на щеке, сквозная, до зубов. То уголок рта тянет, словно меня парализовало. И это самое безобидное, то, что он рисовал, когда был в хорошем настроении. А когда злился… — она покачала головой. — А злился он почти всегда. Психовал, говорил гадости, обижал, потом также неистово просил прощенья.

— Угу, — понимающе кивнул Лис. — Типичный абьюзер.

— Или просто несчастный, — вздохнула Принцесса. — Он умирал и ничего не мог с этим поделать. Поэтому бесился. С ним было очень тяжело.

— У него была девушка?

— В смысле? — посмотрела Принцесса на Лиса.

— В прямом. Ему было сколько? Двадцать? Двадцать один? Он умер не так уж и давно. Пять лет назад. Ты приезжала только летом. Но он ведь с кем-то дружил. Учился. Любил. В пятнадцать первый раз влюбляются все, а в семнадцать — на всю жизнь.

— Не знаю, — отвернулась она, не оценив иронию.

— Ясно, — усмехнулся Лис. — Он любил тебя.

— Нет! Я же говорю: не знаю! — возразила она слишком эмоционально для «не знаю».

— Конечно, знаешь, — понимающе улыбнулся Лис.

Мы всегда знаем, когда нас любят, а когда просто жалеют, мог бы добавить он.

И Денис её любил, а Принцесса его жалела. И он воспользовался, а потом со зла выложил в интернет. Чтобы, когда его уже не будет, каждый, кто угодно, любой мог её увидеть и хотя бы в мыслях поиметь вместе с ним. Когда он уже не сможет. Его уже не станет.

— Мне стыдно, но иногда я радуюсь, что он умер, — сказала она. — Он так умело спекулировал своей болезнью, что я не знала, как ему отказать. У меня то сердце заходилось от жалости, то я хотела его убить. То, казалось, не смогу без него жить и сделаю для него что угодно, то хотела убежать туда, где он меня никогда не найдёт. Я любила и ненавидела его одновременно. Скучала и хотела забыть навсегда.

— Вот и забудь, — обнял её Лис. — Как бы больно он тебе ни сделал, забудь. Уже можно.

Если, конечно, можно забыть первый раз. И сам себе возразил: можно. Забыть можно что угодно, если постараться. И Принцесса смогла бы, не носись бабушка со своим Денисом и не заставляй её каждый раз вспоминать, что было между ними куда больше, чем вредная и упёртая старушка могла вообразить. Её «милый мальчик» так глубоко засунул свой меч в ножны, что живи они в восемнадцатом веке, и никто бы её внучку замуж уже не взял. Благодаря ему, а не такому плохому, взрослому и испорченному Динару. Какая ирония!

И как бы жестоко ни звучало, но он тоже был рад, что парень умер. Или не рад, а просто испытал облегчение. Останься тот жив, Лис бы его не пощадил.

— Держи, — когда они традиционно остановились на мосту, протянул Лис Принцессе фотографию. — От вещей, что причиняют боль, надо избавляться. Навсегда.

Она посмотрела на него с недоверием.

Он никому не позволит делать больно девушке, настроение которой ему небезразлично, даже сердобольной старушке, которая её вроде как любит.

Но не стал портить момент ответом. Чиркнул зажигалкой.

Принцесса посмотрела на фото парня с татуировкой паука последний раз и поставила уголок под пламя. Перехватила, глядя, как чернеет бумага и лицо на ней. А потом отпустила. И оно истаяло.