Глава 9

Динар поднял голову. Осмотрелся по сторонам.

Он стоял в «Катькином садике». Перед ним был памятник Екатерине Второй, а за ней на здании Александринского театра — квадрига Аполлона.

Лис редко замечал декорации, в которых жил. Ещё реже думал о городе, принимая как данность его историю, не разделяя восторгов от особого духа, атмосферы, эгрегора, как некого коллективного бессознательного — души, энергии, сущности Северной столицы, игнорируя благоговейный трепет от загадок и мистики: ну мосты, ну Эрмитаж, ну Достоевский, ну императрица.

И всё же невольно усмехнулся, скользнув взглядом по коням, Аполлону и монументальной «блуднице», насколько эхом отозвались «произнесённые» городом слова. Насколько вдруг впились, вцепились, стали оплетать ноги и прорастать в его жизнь, странные связи между, казалось бы, совершенно несвязанными событиями.

Лис разом вспомнил, что эту площадь перед Александринкой за то, что на ней когда-то тусовались местные художники, прозвали «Монмартр», а в Главном штабе Эрмитажа есть экспозиция импрессионистов: Моне, Ренуар, Гоген, Ван Гог...

А вон там на Литейном в Фонтанном доме жила Ахматова, которую когда-то в 1911 году рисовал в Париже Модильяни и, не зная ни слова по-русски, страдал, что не может понимать её стихи.

И где-то здесь был он, Лис, Динар Абакаров, которому не было дела до всего этого, пока в его жизни не появилась она, его Принцесса.

Лис уронил голову на грудь, потёр лоб шапкой, сел на ближайшую чистую от снега скамейку и достал снимок УЗИ.

Семь недель. В семь недель крошку ещё и видно толком не было. Так пузырёк, фасолинка, головастик. И всё же это был человечек. Лис сглотнул: беззащитный, тёплый, с бьющимся сердечком, живой человечек.

Он зачем-то подумал: а если бы он был мой? И сделал то, чего никак от себя не ожидал: провёл пальцем по снимку, погладил.

А если не мой? И не убрал палец.

Когда в театре в их последнюю встречу Снежин сказал, что Настя ждала от Лиса ребёнка, он просто удивился. Когда добавил, что сделала аборт — стало больно, но терпимо. Когда уточнил, что Настя больше не может иметь детей после этого аборта — неискренне посочувствовал, не пропуская через себя, слыша лишь Снежинское «мне всё равно».

Кирилл Снежин не страдал из-за отсутствия детей. Или так говорил, чтобы не расстраивать жену, а потом и сам в это поверил. А вот Лис с недавних пор страдал, хоть и понял не сразу, что для него это важно. Как для него это важно: семья, дети.

Снежин боялся потерять жену, а Настя была готова на всё ради ребёнка, и когда ей нагадали, что её мечта осуществима, но родить она сможет только от Лиса (от того, кого однажды предала и чей ребёнок тогда ей был не нужен) Снежин сказал: рожай и поставил в известность Динара, что не против.

На самом деле он, конечно, был против. И рассчитывал на то, что Динар откажется. И боялся, что не откажется или Настя сумеет Лиса уговорить.

Никогда бы не подумал, что до этого дойдёт, но сейчас Лис чувствовал себя Снежиным.

Тем Снежиным, что узнал: Настя ждёт ребёнка не от него.

Снежин сказал Лису, что был против аборта. А Настя сказала: дал право выбора ей, обещав согласится с любым её решением. Она и решила, после того, как с Динаром, который всё бросил, ушёл в армию и не отвечал на её письма, поговорить так и не смогла.

Перед его отъездом в Дагестан у них с Настей был тяжёлый разговор. Невыносимый настолько, что сейчас Лис не мог его даже вспоминать. Только не сейчас. Ему и так было трудно. Он и так не понимал, что чувствует и не знал, что делать.

Единственное, что он знал точно: нельзя пороть горячку.

И выдержки бойцу спецгруппы внешней разведки точно было не занимать.

Есть ситуации, когда нужно реагировать немедленно и это легко. Куда труднее, например, не трогать вонзившийся в грудь черенок лопаты. Это рефлекс, пояснял врач: убрать чужеродный предмет или схватить человека, упавшего с высоты, и сложить ровно его переломанные ноги. Но черенок затыкает разорванные сосуды и даёт время дождаться помощи, а острыми осколками костей можно нанести ещё больший, необратимый ущерб.

Так их учили выживать.

Убедись, что это враг с ружьём, а не баба со скалкой, прежде чем стрелять — говорили им на стрельбище. И мишени выпрыгивали разные: то головорез с обрезом, то ребёнок с игрушечным пистолетом.

Так их учили принимать правильные решения.

Не всегда рефлексы спасают нам жизнь.

Не всегда палить без разбора оправданно.

Не всегда самые очевидные решения — правильные.

Ты жив. Ты дышишь. У тебя есть время. Ты знаешь, что делать. Используй это.

Бежать выяснять правду, разговаривать, задавать Принцессе прямые вопросы сейчас было всё равно, что немедленно рвать из груди палку — истечь кровью, бессмысленно и неотвратимо, причём вместе, ведь она пробила их вдвоём.

Думать своей головой, а не жить чужим умом — это Лис усвоил с детства.

А сейчас, давно взрослый, знал, что никому ничего не обязан доказывать.

Даже если его сочтут тряпкой. Даже если будут крутить у виска.

Слушай своё сердце. И, если оно советует молчать — вырви себе язык, но молчи, словно ничего не знаешь, словно ничего не случилось.

Это не значит: ничего не делай. Это не значит: пусти всё на самотёк. Это значит: верни себе контроль над ситуацией. Разберись, а потом будешь выносить приговоры.

Принять сложное решение труднее, чем поступить просто, как все идиоты до него, что поторопились и всё испортили.

Она просила: соври мне. Читай: я не хочу, чтобы ты знал это обо мне.

Найди мужество принять её выбор. Остановись и подумай, что сейчас важнее: она, правда, уязвлённое самолюбие, ревность, желание поймать её за руку, собственная правота?

А что нужно ей? Почему она ведёт себя так? Зачем ей это нужно?

Что нужно вам обоим, если эта девушка дорога тебе, а ты дорог ей.

Чёрт, он и правда был слишком стар для всего этого дерьма.

Но как никогда остро, Лис понимал, что другой Принцессы в его жизни уже не будет. А испортить всё он всегда успеет.

И Лис выбрал её.

Он принял решение и теперь просто делал то, что делал.

Вернулся к машине и поехал туда, куда собирался.