Глава 20

Анна

В сотый раз открываю глаза, когда за окном уже светло. Филипп сидит по-прежнему на стуле у моей больничной кровати и, подперев подбородок рукой, смотрит в пол. Он просидел так всю ночь, я просыпалась каждый час, но не подавала виду. Не была готова поговорить и отвечать на его вопросы, а также снова пережить тот ужас, что не отпускает меня уже пять лет.

Там, в кабинете, меня накрыло пуще прежнего. Все воспоминания как наяву встали перед глазами. А Филипп добил меня рассказами о комнате, что ждала нас, и непонятно откуда взявшейся фотографии, которых даже у меня нет.

Для меня стало шоком, что он не при делах. Что он не знал, что творит его отец, и, если сначала я не поверила в его удивление, когда он застукал своего отца в моем кабинете, то потом поняла, что он правда ничего не знал.

Не знаю, как и почему, но я верю. Сердцем чувствую.

Я и сейчас не готова с ним говорить, обсуждать что-то. Приступ только миновал, но я неспокойна, и он может повториться. Но и делать вид, что я всё ещё сплю, не получится. И я чувствую, что он не уйдёт, пока разговор не состоится.

Шумно шевелюсь, чтобы дать ему понять, что я в сознании, и он тут же поднимет глаза на меня.

– Анна, – встрепенувшись, он хватает меня за руку и больно сжимает, словно хочет убедиться, что я реальна. – Ты как?

Бывало и лучше.

– Нормально, – хрипло отвечаю и прокашливаюсь.

– Ты меня так напугала, – мотает головой и подносит мою руку к губам, едва прикасается, и меня будто током бьёт.

Отдёргиваю руку, пытаясь вырвать её, но он только сильнее сжимает.

– Я не имею права говорить это, вообще никаких прав не имею, даже находиться рядом с тобой, но я должен. Обязан всё сказать, – пристальный взгляд проникает в душу, переворачивая там всё вверх дном. – Сейчас или никогда, – решительно заявляет. – Я тебя люблю. Всегда любил, с того самого дня, когда ты в ресторане на меня налетела, когда подняла на меня свои невинные глаза и, отпихнув всё лишнее, поселилась ко мне в душу, – уверенный тон не даёт сомневаться в его словах. Но с бурей, которую он пробуждает во мне, не готова справиться, и я начинаю задыхаться, а ком в горле растёт с каждым его словом.

– Не надо, – едва слышно шепчу я.

– Прости, но надо. Мне это жизненно необходимо. Я был кретином, Анна. Всей жизни не хватит, чтобы ты меня простила, но я хочу. Хочу просить прощение каждый божий день, если ты мне этого позволишь, – смотрит на меня с надеждой в глазах, и я не выдерживаю – глаза застилает прозрачная пелена, и по щекам тут же текут солёные слёзы.

Я хотела, мечтала услышать эти слова больше пяти лет назад, когда, стоя у окна, ждала, что он приедет. Но сейчас… Я ведь всё ещё люблю его, также как он спрятала эти чувства, чтобы не мешали мстить. Ревновала, когда видела его рядом с Ариной, и злилась, что не я держу его под руку, он не меня обнимает, и не я, прильнув к его груди, наслаждаюсь его близостью.

– Уходи, Филипп, – вопреки всему говорю я дрогнувшим голосом.

– Анна…

– Пожалуйста, – умоляюще смотрю на него. – Поздно уже что-то исправлять, – невольно сжимаю его пальцы. – Уходи, – сипло, на грани слышимости прошу его.

Филипп минуту сверлит меня взглядом, полным боли, и словно хочет запечатлеть мой образ в памяти, сканирует моё лицо. После чего, кивнув, трётся щекой о мою руку, встаёт и неуверенным шагом выходит из палаты. И как только дверь за ним закрывается, я разрываюсь глухим плачем.

«Так лучше! Так нужно!».

Мы не можем, это верх глупости. Не суждено, но как же больно! Даже тогда, у ворот моего дома, когда он сказал, что это был просто секс, я не чувствовала такую душераздирающую боль.

«Так надо, Анна!», – повторяю про себя непрерывно. Убеждаю саму себя, потому что предательское сердце рвётся к нему, словно ничего и не было. Словно оно не разрывалось на части от боли и потери.

Предательница!

* * *

Один день сменяет другой, и все как один – мрачные и лишены жизни. Дни, в которых я занимаюсь самобичеванием. Только когда звонит Миша или Артур, я превращаюсь в жизнерадостную девушку, чтобы не волновать их, или, не дай бог, прилетят и увидят приведение, что ходит по квартире в одежде не первой свежести.

Не хочу никого видеть, слышать или что-то объяснять. В фирме я, естественно, не появляюсь. Да и незачем, весь план коту под хвост. Дурой была, что вообще решилась на это. Нет, Горюнов-старший заслуживает мести, вот только успокоение мне это не принесло. Папка с доказательствами всё ещё лежит в надёжном месте у парня, что по-прежнему помогает мне за хорошие деньги. И надо бы её отдать прессе, как и планировала, потому что прокурора можно подкупить, а народ нет. Но я пока не могу оправиться от событий недельной давности.

Филипп не появлялся больше, за что одна часть меня была ему благодарна, а вторая злилась, что он так быстро сдался. Да, я сама не знаю, что хочу, и неделя в четырёх стенах никак не помогла с решением.

Ты ведь уже решила.

Решила, да, но почему у меня ощущение, что решение неправильное? Почему та часть, которая всю ещё ждёт Филиппа, тянется к нему? Почему сердце разрывается, а на душе кошки скребут?

Миллион вопросов, на которые у самой нет ответа. И никто не в силах помочь мне найти их. Я сама должна разобраться в первую очередь в себе и решить, как быть и что делать дальше.

Ведь план мести был, а дальнейшие действия я не продумала. Пять лет я жила с жаждой заставить всех заплатить за содеянное. Отставила всё на второй план, считая месть Горюновым первостепенным делом.

Но что дальше?

Вернуться в Англию и продолжать работать в фирме Миши? Или остаться в России и трудиться бок о бок с Филиппом в компании, в которой у меня сорок процентов акций?

Накрываюсь одеялом с головой и, свернувшись калачиком, пытаюсь отогнать все мысли из головы и хотя бы на несколько минут ни о чём не думать.

Но одно дело сказать и другое сделать, а нежелание взять ответственность или принять решение, о которой я буду жалеть, вводит в ступор, и я продолжаю лежать и убиваться.

Так проходит ещё одна неделя, пока гробовую тишину квартиры не разрывает трель дверного звонка. На звук я не реагирую, за всё время, что лежу в комнате с закрытыми шторами, они раздаются не первый раз. Гостей я не жду, близкие люди далеко, а посетителей с вопросами: «Не думали ли вы приобрести новый пылесос?», или навязчивые свидетели каких-то вер со своими: «Вы верите в бога?», я предпочитаю избегать.

Но вместо второго звонка, как обычно следует, я слышу звяканье ключей, и звук открывающейся двери. Страх моментально сковывает всё тело, не давая возможности вдохнуть. Вцепившись в край одеяла, вслушиваюсь в размеренные приближающиеся шаги, с замиранием сердца смотрю на проём и не знаю, чего и кого ждать.

– Что это ещё за затмение? – спрашивает родной голос, и я выдыхаю с облегчением.

– Миша? – подскакиваю с кровати и бросаюсь на его шею.

Пару минут наслаждаюсь тёплыми объятиями, забыв обо всём на свете.

– Ты откуда взялся? – спрашиваю, наконец-то отлипая от него.

– Ну вообще оттуда, откуда появляются все дети, – усмехается он.

– Дурак, – тихо посмеиваюсь и бью его по плечу.

– Решил тебя проведать, и судя по всему… не зря, – сделав шаг назад и увеличив расстояние между нами, он осматривает меня с головы до ног и обратно.

Под его пристальным взглядом меня моментально накрывает волна неловкости и стыда, что он застал меня в таком виде. Но уже ничего не сделаешь, к тому же он видел меня и в худшем состоянии, когда мы просыхали в том серпентарии под прикрытием приватной клиники.

– Что с твоим видом, и почему здесь так душно? – тоном старшего брата спрашивает он, а потом подходит к окну и раздвигает шторы.

От резкого яркого света я жмурюсь и отворачиваюсь, но комнату заполняет свежий воздух и запах дождя, и я с жадностью наполняю лёгкие.

– Ты решила разлагаться здесь? Когда ты последний раз ела? – словно непослушного ребёнка он хватает меня за подбородок и осматривает моё лицо. – Ты видела эти мешки под глазами? В них дна не видно. Бледная как смерть, худая как доска… тебя можно вообще оставлять одну, Анна? – продолжает отчитывать и, сняв тонкую куртку, он хватается за край одеяла, стягивает с кровати и бросает на пол.

– Я просто…

– Ты просто что? – не дает договорить и приближается ко мне. – Ты обещала, что с тобой всё будет хорошо, что ты сама справишься. А что я вижу?

– Да я…

– Да ты сейчас же пойдёшь в душ, приведёшь себя в порядок, и чтобы через полчаса передо мной стояла Анна Белозёрова – уверенная в себе женщина, которая вернулась в Россию с точной целью.

– Но…

– И никаких «но», иначе я лично отведу тебя в ванную комнату, – твёрдо заявляет, и я, насупившись, топаю туда, куда меня отправили.

Можно на него обидеться, что явился и отчитывает меня, но кто знает, сколько бы я ещё так лежала и жалела себя. А с кем мне откровенно ещё поговорить, как не с ним, с лучшим другом? Нет, не с кем, никто не поймёт меня так, как он. Так что очень хорошо, что Миша приехал и заставил вынырнуть из вялого состояния.