Глава 10. Блокада. Жизнь сильнее смерти.

Дверь за Аркадием закрылась и я остался наедине со Светланой. Вот ведь ситуация, я совершенно не знаю, как себя вести. Я-Силаев всю свою жизнь был однолюбом и кроме жены других женщин для меня не существовало, а Копьёв вообще был, по сути, ещё пацан, 23 года всего.

Воспоминание об оставленной где-то там, в будущем, семье, кольнули в сердце. Я опять сел у открытой дверцы буржуйки и поворошил жаркие угли кочергой. Память вернулась в те далёкие годы, когда я, курсант выпускного курса военного училища познакомился со смешливой девчонкой, заканчивающей педагогический институт. Роман был бурный и молниеносный. Уже через месяц мы подали заявление в ЗАГС и вскоре молодой лётчик-лейтенант уезжал к месту службы с молодой красавицей-женой. А дальше было всяко. Мотания по гарнизонам, жизнь в бараках, на съёмных квартирах. Безденежье, когда после службы я снимал форму, одевался в гражданское и шёл либо таксовать, либо ещё на какую шабашку. А она ни разу ни словом не упрекнула меня и тянула лямку вместе со мной. Мне завидовали все сослуживцы. От многих из них жёны ушли, не выдержав тягот и лишений воинской службы, а моя всегда была моим самым надёжным тылом. Когда через полтора года после свадьбы родилась наша старшая дочь Надежда, мы служили на Дальнем Востоке и я отправил молодую супругу с ребёнком к её маме почти на год. Для новорожденной в продуваемом всеми ветрами бараке было явно не место. Так они и уехали прямиком из роддома. Это был единственный раз, когда мы расставались. Через год меня перевели на Урал и мы воссоединились. Жена категорично сказала мне, что больше она меня никогда не покинет и слово сдержала. Потом, с разницей в три года у нас родилась вторая дочь Оксана и сын Виктор. И только благодаря супруге они все трое успешно закончили школу, а потом и институты. Сын Витька так вообще продолжатель династии, можно сказать. Военный лётчик, моя гордость. Правда выбрал не стремительные истребители, а винтокрылые машины.

Уйдя в свои воспоминания я не заметил, как Светлана подсела ко мне. Видно было, что её тоже немного напрягала сложившаяся ситуация. Она задумчиво смотрела на переливающиеся огненными всполохами угли, держа обеими руками кружку с кипятком. Вот совершенно не похожа на мою жену, но почему же меня к ней тянет с того самого мгновения, как там, на промёрзшей улице, увидел её глаза? Хотя ничего удивительного. Я давно уже заметил, что ни Силаева, ни Копьёва уже не существует. Я стал другим, отличным от них обоих.

— Света, выходи за меня замуж,— неожиданно даже для самого себя произнёс я.

— Замуж?— она удивлённо посмотрела на меня, но в её взгляде не было отторжения, что меня порадовало,— Вот так сразу? Мы же даже толком не знакомы. Ты всегда так быстро принимаешь решения?— не меньше меня радовало то, что мы как то сразу стали с ней на ты.

— Ну, значит, нужно познакомиться,— я подкинул в печку небольшое полешко,— Я, Копьёв Илья Андреевич, 1919 года рождения. Родился в Саратове. Наверное. Сирота,— уточнил я,— Воспитывался в детском доме там же в Саратове. Потом работал на заводе и учился в ФЗУ, занимался в аэроклубе. Когда призвали в армию, то попал на курсы авиатехников. Воюю с первого дня, стал лётчиком-истребителем. Сейчас в звании майора командую эскадрильей. Ну, сбивал немцев, за что и награждали. Вот, собственно и всё. А что касается принятия решений, то да, привык всё решать быстро. У нас, у истребителей, на принятие правильного решения в бою есть мгновение, а то и меньше. Замешкаешься и собьют. И потом, тебе не кажется, что кое-кто принял решение за нас,— я с улыбкой кивнул в сторону спящей на кровати Катюшки. Девочка с головой укрылась одеялом и видно было лишь её личико. Она улыбалась во сне.

— Да уж, Катя меня удивила,— Светлана отхлебнула из кружки,— За мной ведь пытались ухаживать, но она всех принимала буквально в штыки. Такой рёв поднимала, стоило лишь увидеть рядом со мной какого-нибуть мужчину, даже если он просто подходил что-нибуть спросить. Так всех и распугала, а я уже смирилась. И я очень удивилась, когда она сама пошла к тебе и назвала папой,— она зябко передёрнула плечами и я накинул ей на плечи лежащий тут же рядом свой полушубок,— Спасибо. Я ведь тоже сирота. Я родилась в 18-ом году, так что старше тебя на год. Мы жили в пригороде Воронежа. Родители умерли, когда мне было пять лет и меня воспитывала тётка, сестра отца. Я у них была чем-то вроде прислуги.

Когда исполнилось 16 лет, то я сбежала от них в Ленинград. Здесь и познакомилась с будущим мужем. Когда он погиб и родилась Катя, было очень трудно. Хорошо что заводские, кого он спас, помогли. Выучилась на курсах и устроилась в машинописное бюро на заводе. Перед самой войной перешла в жилуправление. Сейчас так там и числюсь, вместе с тётей Дусей. По очереди через день ходим туда на работу. Дочку с собой беру.

— А почему вас не эвакуировали?

— Я не знаю,— пожала плечами Светлана,— Списки на эвакуацию собирали и мы там были. Возможно, что их потеряли или ещё что. Да и некуда нам ехать. Я, как и ты, сирота, а родители мужа живут на Смоленщине, а там сейчас немцы. Предлагали эвакуировать только Катю, но я отказалась. Боялась её потерять и потом не найти. А теперь корю себя за это. Так у неё была бы возможность выжить.

— Ты мне так и не ответила,— я пошевелил горящее полешко кочергой, чтобы горело получше.

— А зачем тебе это? Из жалости?— она пристально посмотрела мне в глаза.

— Жалеют слабых, а ты сильная. Нет, не из жалости. Ты и правда мне сразу понравилась, а Катюшка так вообще просто чудо. Я теперь просто не представляю себя без неё... и тебя. Я понимаю, что ты ко мне не испытываешь никаких чувств, но прошу тебя подумать. Как жене командира Красной армии и Героя Советского Союза, тем более дважды, тебе будет легче поднимать дочь. У вас будут льготы, вы сможете эвакуироваться. У меня никого из близких нет и я оставлю тебе свой денежный аттестаты. Пожалуйста, не торопись с отказом. Хотя бы ради Катюшки. Она стала мне по настоящему дорога. А с чувствами давай разберёмся после войны. Если ты решишь, что между нами что-то есть, то значит у нас будет семья, ну а нет...я приму любое твоё решение, но только после войны.

— Все так и скажут, что ради пайка,— вздохнула Света.

— Да плевать, кто что скажет,— вскрикнул я, но сразу замолк. Девочка тревожно завозилась под одеялком,— Плевать, кто что скажет,— уже вполголоса продолжил я,— Ты о ребёнке думай, а не о том, что другие говорят. Умные поймут, а на дураков не надо обращать внимания.

— Я подумаю,— произнесла Светлана глядя на огонь,— Ты только меня не торопи. Дай мне немного времени.

Так мы просидели ещё почти час, рассказывая друг другу о себе, когда Катюшка вдруг начала плакать. Светлана метнулась к дочери, но я опередил её и взял малышку на руки. Боже, какая же она худенькая и лёгкая как пушинка. Девочка открыла сонные глазки и, счастливо улыбнувшись, чуть слышно произнесла; -Папа...

Я нежно прижал её к себе и прошептал ей на ушко; — Спи котёнок мой родной, папа рядышком с тобой. Папа всегда будет рядом,— вот точно так же я любил своих дочек там, в оставленном мной прошлом-будущем. И точно такие же слова шептал им на ушко, а сейчас я испытываю к Катюшке точно такие же чувства.

Уложив девочку спать, просидели со Светланой за разговорами ещё пару часов, пока она не начала откровенно клевать носом. Отправил её спать, а сам ещё долго сидел, время от времени подбрасывая в печку дрова и пытаясь разобраться в своих мыслях. Уже ближе к утру забылся в полудрёме, сидя на табурете и прислонившись плечом к шкафу. Очнулся от того, что просто замёрз. Дрова в буржуйке давно прогорели и в промёрзшей комнате вновь похолодало. Что интересно, так это то, что на меня был накинут мой полушубок. Видимо Света просыпалась и укрыла меня им.

Интерлюдия. Светлана.

Была ли она когда-нибуть счастлива, вот так, по-настоящему? Пожалуй что нет. Во всяком случае Света такого не помнила. Было какое-то ощущение счастья, когда родилась Катенька, но и оно было смазано гибелью Степана, отца девочки.

Своих родителей она помнила очень смутно. Нежную, любящую маму и сильного и доброго отца. Они умерли от тифа, когда Свете только-только исполнилось пять лет. Её взяла к себе двоюрная сестра отца, тётка Глафира. Да и не взяла бы, но тут сработал принцип "а что люди скажут". Муж тётки Глафиры, Николай Тимофеевич, был начальником ОРСа и они очень боялись, что о них могут плохо подумать. И началась жизнь маленькой девочки в качестве обслуги у богатых родственников. Ей приходилось убираться в большом доме, мыть посуду, стирать, готовить еду. На то, чтобы поиграть или почитать и порисовать уже не оставалось ни сил ни времени. Когда муж тётки Глафиры, низенький с лоснящимися от жира щеками, приходил, как он говорил, со службы, она была обязана снимать с него сапоги, надевать ему на ноги тапочки, подавать газету, а потом бежать и начищать до зеркального блеска его обувь. И попробуй что-то сделать не так; замоченный прут у тётки всегда был на готове и била она им очень болюче. Правда делала это так, чтобы со стороны следов не было видно. Изредка тётка наряжала её и выводила на прогулку. При этом всем встреченным знакомым со слезой в голосе рассказывала, как же ей тяжело воспитывать сиротку, но не бросишь же родную кровиночку. Вот и приходится ей, всей такой несчастной, воспитывать и содержать девочку, раз уж своих детей нет. А кровиночка в это время прятала за спиной руку, на которой из-под рукава платья был виден свежий багровый след от прута.

В школу Света пошла с огромной радостью. Ведь это был отдых от постоянной работы по дому, от тёткиных тычков и затрещин. Ох, как не хотела отпускать её тётка Глафира учиться, но, опять-таки, разговоры пошли, почему это их племянница в школу не ходит.

— Ой, да она же совсем глупая,— всплеснув руками говорила тётка,— Вся в родителей своих непутёвых. Ничего не может запомнить, так чего уж позориться то.

Но всё же пришлось отправлять девочку в школу, перед этим строго настрого предупредив её, чтобы не болтала лишнего, иначе мигом в детском доме окажется. Детского дома Света боялась и поэтому помалкивала. Учиться ей нравилось. Она впитывала знания как губка, стараясь при любом удобном случае задержаться в школе подольше. Здесь у неё наконец-то появились подруги, учителя нахваливали её. Но рано или поздно приходилось возвращаться в дом к тётке, где её ждала работа. Уроки она учила поздно ночью, спала пару часов, рано утром вскакивала, готовила завтрак, накрывала на стол и бежала на учёбу.

Когда Света немного повзрослела и начала округливаться в нужных местах, Николай Тимофеевич начал посматривать на неё каким-то новым взглядом. При этом его поросячьи глазки становились масляными, а вскоре он начал откровенно приставать к ней, время от времени зажимая в тёмном чулане. Она лишь крепко зажмуривала глаза и до крови прикусывала губу, пока тётки муж елозил своими потными ладонями у неё под кофточкой, при этом пыхтя как паровоз. Потом он вздрагивал, резко выдыхал и весь как-то даже сдувался. Вытирая пот со своей лысины и с шеи он в очередной раз предупреждал Свету, чтобы помалкивала и уходил по своим делам, а она беззвучно плакала, уткнувшись лицом в тоненькую подушку в своём чуланчике, в котором жила.

Едва ей исполнилось 16 лет, она тайком забрала из тёткиного комода справку от школы, об окончании семи классов, метрику о рождении, вытащила из своего тайничка с большим трудом скопленные 60 рублей и, пока никого не было дома, бегом побежала на вокзал, чтобы сесть в первый же попавшийся поезд. Оставаться было уже просто невмоготу. Приставания тёткиного мужа становились всё более и более настойчивыми и откровенными.

Первым оказался поезд на Ленинград. Здесь, в городе на Неве, ей сразу повезло. Она смогла устроиться на завод ученицей штамповщика и получить койку в общежитии. Работа была тяжёлая, но ей она была в радость. Через год она познакомилась со Степаном, а ещё через пол года они поженились. Любила ли она его? На это Света так сразу и не ответила бы. В то время она больше руководствовалась поговоркой "стерпится-слюбится". От завода им, как передовикам производства, выделили квартиру и жизнь потихоньку начала налаживаться. Вскоре Света узнала, что беременна. Было и страшно и радостно одновременно. Молодые с нетерпение ждали появления своего первенца, когда случилась та авария. Степан, спасая людей, погиб. Она вновь начала скатываться в отчаяние, но помогли добрые люди, не дали пропасть. Квартиру оставили за ней, помогли устроиться на курсы машинисток и перевели на работу в машинописное бюро.

Родившаяся дочка стала той маленькой искоркой счастья, которая поддерживала её. Чтобы быть подольше с дочкой, Светлана перешла на работу в жилуправление рядом с домом. И, казалось бы, жизнь опять начала налаживаться, когда грянула проклятая война.

Немцы быстро подошли к Ленинграду и окружили город. Бомбёжки, обстрелы, пожары и разрушенные дома. Но не это было самым страшным. Страшнее оказался голод, который разразился в городе. В сентябре немцам удалось разбомбить Бадаевские склады. Густой столб дыма от пожара было видно из всех концов города. Вскоре на рынке начали продавать землю, пропитанную расплавившимся сахаром. Верхний, наиболее "просахаренный", слой считался лакомством и стоил дорого. Но скольким эта земля спасла жизнь.

Тяжелее всего стало в ноябре-декабре. Нормы выдачи продуктов урезали. Люди от голода падали замертво прямо на улице. Просто чудо, что им с Катенькой удалось выжить. Однажды в декабре соседи угостили их с дочкой парой крошечных котлет. Кате котлетка очень понравилась и Света отдала ей половину своей. Может быть когда-нибуть она расскажет дочери, что эти самые вкуснющие котлеты были приготовлены соседями из их красавца кота, доброго пушистого рыжего мурлыки, от которого девочка была в полном восторге. Соседи умерли один за другим сразу после Нового года.

А вчера ей на работе выделили дрова и это было как нельзя кстати. Они с Катей уже начали топить свою страшно дымящую буржуйку разбитыми табуретками. Вязанка дров получилась большая и Света с трудом тащила её за собой. Катюшка молча шла рядом, держась рукой за верёвочку. Почти у самого дома голова сильно закружилась и Света не удержалась на ногах. Встать она уже не смогла и сидела и беззвучно плакала, жалея себя и дочку. Смерть стояла уже у них за плечами, когда из-за сугроба, беззлобно переговариваясь, вышли двое военных. Они помогли ей подняться и тут Катюшка вдруг обхватила одного из них,за шею и громко произнесла;— Папка... Папочка...,— И это та самая Катюшка, которая не подпускала к матери ни кого из мужчин.

Военные помогли им добраться до квартиры, затащили в комнату дрова и только тут Света узнала одного из них. Это был известный писатель Аркадий Гайдар. А вот второй....

Ещё там, на улице, взглянув в его глаза она поняла, что пропала. Сердце буквально замерало каждый раз, когда он смотрел на неё. А потом, когда комната немного согрелась, военные сняли свои полушубки и Света просто обомлела. На груди у того, второго, которого звали Илья и который оказался майором-лётчиком, ярко горели две Звезды Героя и другие награды, две из которых оказались английскими. Катюшка не отходила от него, всё время называя папой, а Свете хотелось выть от отчаяния. Ну разве нужна она такому Герою? Он вон какой, а она....

А потом был настоящий пир. У Ильи с Аркадием с собой были продукты и они выложили их на стол. Свете было безумно стыдно, но голод взял верх. Они с Катей впервые за долгое время смогли нормально поесть. А вот гости кушать вежливо отказались и лишь с видимым удовольствием пили пустой кипяток, хотя несколько кусков сахара, принесённый ими же, лежало на столе. И только видно было, как желваки ходили на щеках у Ильи, когда он думал, что она на него не смотрит.

Аркадий вскоре ушёл, сославшись на службу, и попросил приютить до утра Илью. Да хоть навсегда,— чуть не вырвалось у Светланы, но она с видимым усилием сдержалась. И тем неожиданнее было для неё были слова Ильи; — Света, выходи за меня замуж.

Почему она сразу не ответила согласием, Светлана и сама не понимала. Хотя с другой стороны она действительно не хотела, чтобы это предложение было из-за жалости к её положению. Она попросила время подумать, но как же ей хотелось быть всегда рядом с этим удивительным парнем, который, как оказалось, даже на год младше её самой. Они ещё долго сидели, разговаривали и не могли наговориться, пока сон окончательно не сморил её.

***

Гайдар постучал в дверь, когда на востоке едва-едва начало сереть. За его спиной, нагруженный битком набитым вещмешком, стоял и улыбался старшина Федянин.

-Утро доброе, хозяюшка!— поздоровался Аркадий со Светланой,— А мы вот за командиром приехали, да вам гостинцы привезли.

— Здласти,— из-за спины Светланы выглянула закутанная в одеяло Катюшка,— Плоходите пожалуста.

— Это что это за девочка такая тут?— Кузьмич отодвинул плечом Гайдара и протиснулся в коридор,— Здравствуй, красавица. Давай знакомиться. Меня дядя Толя зовут. А тебя как?

— А меня Катя. И я не класавица, а плосто девочка.

— Ну нет,— Кузьмич деланно удивился,— Ты не просто девочка, а очень красивая девочка. На-ко, вот, гостинец тебе,— с этими словами он протянул Катюшке.....Чупа-чупс? У меня челюсть едва на пол не упала. Заметив моё удивление, Кузьмич сказал,— С утречка сахарок растопил на печи, да вот петушка на гостинец сделал.

— Спасибо, дядя Толя,— Катюшка тут же засунула лакомство за щёку и зажмурилась от удовольствия.

— Товарищ комиссар сказал, что у вас печка дымит сильно,— обратился он к Светлане,— Так давайте я посмотрю, может и исправлю что.

С Кузьмичём выгребли из буржуйки угли, разобрали дымоход и переставили печку в другое место. Затем старшина занялся дымоходом, а я присоединился к Аркадию, который убеждал Светлану принять привезённые продукты. А привезли они целых два вещмешка, под завязку набитых тушёнкой, крупой, яичным порошком, сухим молоком, суповыми концентратами, пару банок консервированного жира и с десяток плиток так не любимого лётчиками "Рациона "Д". Плюс ко всему пол мешка муки и пару килограммов сахара. Как оказалось, они ещё и дров привезли. Когда только успели всё собрать.

— Я не могу это взять,— Света говорила решительно, но при этом не могла отвести взгляда от продуктов,— Вам самим надо, вы наши защитники.

— Светлана Геннадьевна,— во, Гайдар уже и по отчеству знает как величать хозяйку, а я и не спросил ни отчества, ни фамилии,— я, как комиссар нашей гвардейской эскадрильи, ответственно вам заявляю, что мы обеспечены всем, что нам необходимо. А это вам в качестве помощи от нас и благодарность за то, что приютили нашего командира. Считайте, что наша эскадрилья взяла над вами шефство. Я очень вас прошу, примите, не обижайте отказом. Как я потом лётчикам и техникам буду объяснять, что вы отказались принять гостинцы, которые они от всего сердца вам собирали?

— Но тут же всего очень много,— почти сдалась Светлана.

— А ты поделись с той же тётей Дусей,— предложил я,— или с соседями.

— Ой, и правда. Можно я тогда отнесу немного продуктов Константину Эдуардовичу? Он живёт этажом выше и сейчас должен быть дома. Он работает в институте растениеводства и дома бывает редко. У них там какая-то важная работа и он часто так на работе и живёт по несколько дней.

— Конечно отнеси,— обрадовался я, видя,как оживилась Света. И тут меня словно током ударило. Институт растениеводства. Я читал о них и прочитанное меня поразило до глубины души. Сотрудники института всё время блокады всеми способами сберегали огромную коллекцию зерновых семян и картофеля. Это просто пример высочайшего мужества и служения науке и будущему. Люди падали и умирали от голода, а рядом, только руку протяни, сотни килограммов семян, картофель, которые можно просто съесть и тем самым спасти свою жизнь. За всё время блокады не было утеряно ни одного зёрнышка, ни одного клубня. Сотрудники института, шатаясь от голода и слабости, разыскивали дрова и всё то, что может гореть, чтобы поддерживать в хранилище определённую температуру и влажность (РИ)[50].

К Константину Эдуардовичу Ворончихину я пошёл вместе со Светланой. Она сложила в наволочку пару банок тушёнки, банку топлёного жира, несколько пачек суповых концентратов, пачку яичного порошка и несколько плиток "Рациона"Д". В отдельный кулёк отсыпала сахара и в ещё один муки. Я же напросился, якобы, проводить и помочь. Появилась у меня мысль о том, чтобы хоть как-то помочь сотрудникам института, а для этого надо залегендировать свои знания о положении дел в их учреждении.

Нашему визиту Константин Эдуардович очень обрадовался. Именно тому, что к нему пришли гости, а не тому, что они с собой принесли.

— Света, милочка, конечно проходите,— несмотря на очень худое лицо, улыбка была вполне радушной,— Что же вы совсем забыли старика? Как ваша дочка? Надеюсь с ней всё хорошо? И вы, молодой человек,— это уже ко мне,— проходите. Прошу прощения за свой внешний вид, но в силу сложившихся обстоятельств приходится так спасаться от холода.

Принесённым продуктам он обрадовался, хотя так же, как и Светлана, поначалу отказывался.

— С вашего позволения, молодые люди, я угощу Рудольфа Яновича[51],— Константин Эдуардович с интересом изучал написанное на обёртке "Рациона". Написанное, кстати, на английском.

— Кхм, интересно,— он покачал головой,— В трёх маленьких плитках суточная норма калорий.

— Знаете английский?— спросил я на языке Шекспира.

Ворончихин чуть прищурившись посмотрел на меня;— Всё, вспомнил где я мог вас, молодой человек, видеть. Ведь вы тот самый лётчик, который сбил больше всех немецких самолётов и которого английский король произвёл в рыцари. Ваша фамилия, если мне не изменяет память, Копьёв, и ваше фото было напечатано в газете.

— Вы очень наблюдательны, Константин Эдуардович,— польстил я,— Я действительно тот самый Копьёв и зовут меня Илья.

— О, молодой человек, наблюдательность это у меня профессиональное. Я учёный-селекционер. Попробуйте уследить за крохотными изменениями в растениях не имея такого навыка. А по отчеству, прошу прощения, вас как?

— Ну что вы, Константин Эдуардович, я ещё достаточно молод для отчества. Так что называйте просто по имени.

— Эх, батенька, в наше время возраст давно уже не имеет значения. Реальные заслуги человека, вот что важно. Так что не обессудьте, но я всё же хотел бы называть вас по отчеству в знак моего к вам уважения.

— Ну если для вас это так важно, то Андреевич.

Мы беседовали ещё минут 20, когда Светлана заторопилась домой. Катюшка там осталась одна с незнакомыми людьми. Хотя уверен, скучать ей там без мамы точно не дают.

И точно, не дали. Когда мы вернулись, то в печке уже весело потрескивали дрова, а Катюшка сидела на коленях у Гайдара и слушала какую-то историю.

— Вот, Светлана Геннадьевна, принимайте работу,— Кузьмич довольно улыбался,— Теперь и греть будет лучше и дымить больше не будет.

— Ой, спасибо вам огромное,— Светлана подскочила к Кузьмичу и поцеловала его в щёку, от чего мой механик засмущался,— Мы так с этой печкой намучились. Сейчас поставлю чайник и будем пить кипяточек.

— Мы будем пить какао,— торжественно произнёс Аркадий, жестом фокусника доставая из вещмешка жестяную банку с ленд-лизовским какао.

— И правда, какао,— почти шёпотом произнесла Светлана, открыв крышку и вдохнув аромат, растекающийся из банки,— Я наверное сплю и мне всё это снится.

Больше всего какао пришлось по вкусу, конечно, Катюшке. Вот кто пил бы его не отрываясь.

Отдав должное напитку мы засобирались. Пора и честь знать. Война ещё не закончилась. Уже на выходе Катюшка бросилась мне на шею.

— Папа, а ты ещё плидёс? Плиходи, не блосай меня,— малышка всхлипывала, но сдерживала плачь.

— Конечно приду, мой котёнок,— я поцеловал девочку в щёчку,— если мама твоя не будет против,— я посмотрел на стоящую в дверях в комнату Светлану. Она стояла, прикусив нижнюю губу и теребила руками край накинутой на плечи шали. В глазах у неё виднелись слёзы. На мой вопросительный взгляд она лишь чуть заметно кивнула и улыбнулась одними глазами.

— Она не будет плотив. Я договолюсь,— малышка с надеждой смотрела на меня.

— Значит приду. А ты слушайся маму и помогай ей. Договорились?

Полуторка везла нас по заснеженным улицам города. Мы втроём сидели в кузове и каждый думал о своём, глядя на мрачные дома.

— Кузьмич, как у нас с продуктами и дровами?— я помнил об Ворончихине и его товарищах.

— Кое что из продуктов есть, командир. Мы со второго рейса не всё успели отдать. С дровами тяжелее, но если надо, то найдём.

— Надо будет в ближайший день-два собрать, что сможем и отвезти в институт растениеводства. Это очень важно.

— Сделаем,— старшина уверенно кивнул.