Глава 12. Огненный лёд Ладоги.

Под крылом истребителя проносилась белая ледяная равнина. Вот уже пять дней мы пытаемся устроить засаду на финнов. Понеся большие потери, немцы снизили активность своей авиации. Вместе с ними притихли и их вассалы финны.

Это сразу же сказалось на интенсивности грузоперевозок по Ладоге. Колонны в обеих направлениях шли одна за другой, впрочем, строго соблюдая интервалы как между колоннами, так и между отдельными машинами в колонне. Всё было досконально просчитано, чтобы избежать такого явления, как резонанс. Однажды даже видел, как по льду перегоняли несколько танков. Правда вначале не понял, что это такое они тащат за собой, да и сам вид танков показался вначале странный. Приглядевшись понял, что они едут без башен, а сами башни перевозят на прицепленных к танкам санях. Тогда-то мне и объяснили, что так сделано по рекомендации учёных, чтобы избежать резонанса льда.

Сегодня на патрулирование вылетел совместно с парой Гуладзе-Шишов. Кравченко пока был безлошадным. В том бою, где подбили его ведомого, лейтенанта Суворова, его истребитель получил серьёзные повреждения и его ещё не ввели в строй.

Традиционно прошли с ведомым на малой высоте над колонной с эвакуируемыми из города, покачали крыльями и пошли в набор высоты, когда Санчес вдруг заорал по радио; — Сзади три "брюстера"! Атакуют колонну!

Резко сваливаю истребитель на крыло и ухожу в крутой вираж, ложась на обратный курс. Внизу уже горит санитарный автобус с огромным красным крестом в белом круге на крыше. Ещё одна полуторка, с таким же красным крестом на крыше водительской кабины, съехала с трассы и замерла, уткнувшись в сугроб. Странно, но из её кузова никто не выпрыгнул, хотя пустой она точно не должна быть. Либо у сидящих в ней людей просто сил нет, либо...О втором думать не хотелось.

— Внимание!— не сводя глаз с противника передаю в эфир,— Здесь "Тринадцатый"! Принял бой с тремя "брюстерами"! Дункан, не спи! Шило в воздух, закройте с севера!

Три бандита, сумевшие обхитрить нас и расстрелявшие беззащитных людей, тоже пошли в набор высоты. Запоздало потянулись в строну финских истребителей трассеры зенитного пулемёта, чья позиция была чуть в стороне. Впрочем горячие финские парни на это никак не отреагировали и продолжали маневр, пытаясь занять удобную позицию для атаки.

"Брюстер" противник серьёзный сам по себе, а в умелых руках и вовсе смертельный. Четыре крупнокалиберных пулемёта, большая дальность полёта и приличная маневренность вполне весомый аргумент, даже учитывая меньшую чем у "яка" скорость.

Так мы и кружили с ними, что называется, принюхиваясь и пытаясь уловить тот самый благоприятный момент для атаки. Наконец финны не выдержали и синхронно развернувшись, попёрли на нас. Стрелять они начали издалека сразу втроём длинными очередями и всё небо вокруг нас с Санчесом пронизали дымные росчерки смертельной паутины. Вот только финнам встретилась не беспомощная мошкара, а два злых шершня.

Скольжением уклонившись от вражеских трассеров сами открыли огонь. Расстояние на встречных курсах стремительно сокращалось. Левый ведомый противника, по которому стрелял Санчес, резко перевернулся и отвесно пошёл вниз. Один готов. А вот ведущий, по которому я бил, смог увернуться. На огромной скорости проносимся мимо и краем глаза успеваю заметить рисунок рыси на капоте врага, номер BW-364 сразу за голубой финской свастикой и красную четвёрку на хвостовом оперении. Всё это как в замедленной съёмке отпечаталось в подсознании. Где-то я это уже видел, но вот где, так сразу и не вспомню. Возможно в своей той, прошлой жизни.

Финны, разминувшись с нами, тут же заложили крутой вираж. Удрать от нас у них не получится, тут у нас преимущество в скорости, так что им хочешь-не хочешь, а придётся принять бой.

"Брюстеры" резко разошлись в разные стороны. Очевидно таким маневром они хотели заставить нас пойти парой за кем-то одним из них, давая второму шанс либо атаковать нас, либо, банально, удрать. Вот только мы на эту уловку не повелись. Всё давно уже было отработано. Мы тоже разделились и каждый пошёл за своим оппонентом.

Санчес разобрался с противником быстро. Несколько очередей и вот уже финский лётчик качается на стропах под куполом парашюта. Правда наслаждался видами зимней Ладоги с высоты птичьего полёта он не долго. Взбешённый Санчес очередью поджёг купол парашюта и финн, размахивая руками, словно пытаясь уподобиться птице и таким образом удержаться в воздухе, полетел вниз. Лёд тебе асфальтом, сволочь!

А вот мой оказался далеко не промах. Его "брюстер" крутился как уж на сковороде, не давая загнать себя в перекрестие прицела даже на крохотное мгновение. Чутьё у финского лётчика было просто звериное и все мои трассеры проходили хоть и впритирку, но всё же мимо. Он и сам пытался атаковать, но и мы не лыком шиты. Упускать именно этого финна я не собирался. Вспомнил я кое-что, когда-то в прошлой жизни прочитанное. Если я не ошибаюсь, то передо мной никто иной как Эйно Илмари "Иллу" Юутилайнен, лучший финский ас, сбивший за годы второй мировой войны 94 самолёта, написавший книгу "Я бил "сталинских соколов"" и умерший в 1999 году в свой 85-ый день рождения.

Очередь прошила крыло "брюстера", вырвав из него клочья обшивки. Финн занервничал и заметался. Это тебе не "чаечек" и санитарные колонны расстреливать. Краем глаза замечаю, как в стороне появились ещё два самолёта.

— Тринадцатый! Здесь Дункан! Идём на помощь!

— Справлюсь. Возвращайтесь в район патрулирования.

— Принял! Ухожу в район,— пара "яков" плавно ушла в вираж, ложась на обратный курс.

— Командир, я сверху прикрою,— истребитель Санчеса пошёл в набор высоты. Молодец, не лезет на добычу вожака.

На вираже всё же смог подловить вёрткого финна и всадил очередь прямо в двигатель. "Брюстер" чадно задымил и полез в резкий набор высоты. В верхней точке он свалился на крыло и от него отделилась фигурка человека. Пара секунд и в небе расцвёл цветок купола парашюта. Руки чесались страшно, так хотелось расстрелять этого гада в воздухе, но решил этого не делать. Финна сносило прямо на позиции зенитчиков и там его примут в "ласковые" руки. Лишь бы до смерти не забили.

Только сейчас почувствовал, что я весь насквозь мокрый. Весь бой занял считанные минуты, а казалось, что пару часов.

— Командир, чисто,— Санчес наверху бдит.

— Возвращаемся,— я устало откинулся на бронеспинку.

Опять прошли на малой высоте над Дорогой жизни, покачиванием крыльев приветствуя колонны, везущие в Ленинград Жизнь.

ХРЯСЬ!!! Мой кулак впечатался в столешницу, заставив стоящие на ней чернильницу и пару стаканов с чаем подпрыгнуть. Я был в бешенстве. Точно так же, как совсем недавно дома у Светланы. Передо мной лежали фотографии, на которых были растерзанные пулями маленькие дети. Крошечные тела, залитые кровью, с оторванными ручками и ножками, разорванные пополам. Пули калибра 12,7 мм. и взрослого могут разобрать на части, что уж говорить о детях.

В колонне, расстрелянной финскими асами, с детьми возвращался из командировки в Ленинград фотокорреспондент одной из газет. Вот он и зафиксировал на камеру сам момент и результат атаки на санитарный автобус и грузовик. Другие машины в колонне не пострадали. Нашему особисту Данилину, через знакомого в особом отделе Ленинградского фронта, удалось раздобыть эти фотографии.

— Я хочу увидеть эту тварь!— я не говорил, а рычал. Ненависть просто захлёстывала меня.

— Илья, успокойся, давай без глупостей,— стоящий рядом с белым как снег лицом Гайдар, который тоже видел эти фото, положил свою ладонь мне на плечо.

— Глупости?!! Это по твоему глупости?!!— я схватил фотографии и потряс ими перед лицом Гайдара,— Да я эту суку голыми руками на куски порву!!!

— А ну, тихо!!!— Данилин громко хлопнул ладонью по столу,— Успокойся, Илья! Ты боевой лётчик, дважды Герой Советского Союза, так что держи себя в руках! Вот, выпей,— он протянул мне наполовину наполненный стакан. Как оказалось, там был чистый спирт, но я влил его в себя одним глотком, не замечая вкуса. Дыхалку перехватило.

— Кто он?— уже спокойно спросил я, отдышавшись.

— Прапорщик Эйно Юутилайнен. На сегодняшний день имеет на своём счету 17 сбитых. Матёрый, сволочь, ещё в Зимнюю отметился.

— Я должен его увидеть.

— А вот теперь я уже и не знаю, стоит ли. Ты его там прибьёшь, а он ещё должен дать нужные сведения. Хотя он сам просил о встрече с лётчиком, который его сбил.

— Всё, я успокоился,— я перевёл дыхание, действительно успокаиваясь, хотя где-то внутри всё ещё клокотала ненависть,— Обещаю, что глупостей делать не буду.

В комнате, куда меня провели, предварительно забрав пистолет, за столом сидел крепкий мужчина в форме с двумя шпалами в петлицах и щитом и мечом на рукаве[58]. Рядом с ним, пристроившись сбоку стола, на табурете расположился молодой парень в очках с круглыми стёклами с одиноким кубиком в петлице[59] и без какой-либо аппликации на форме. А перед ними, метрах в двух от стола, спиной к входу, сидел их собеседник.

Услышав, что кто-то ещё вошёл в комнату, сидящий спиной ко мне финн попытался обернуться. Отчасти у него это получилось и моему взору открылась шикарная картина. Вся левая сторона лица у него представляла из себя один сплошной синяк. Похоже его хорошо отделали зенитчики, в чьи руки он попал сразу после приземления, а может и уже здесь обработали, хотя вряд ли.

— Здравствуйте, товарищ гвардии майор,— сотрудник особого отдела поздоровался со мной первым,— Вот познакомьтесь. Прапорщик Эйно Юутилайнен. Именно его вы сбили. Он очень просил организовать ему встречу с вами и мы сочли возможным пойти ему навстречу. А это,— он кивнул на сидящего сбоку паренька, который тут же вскочил с места и вытянулся в струнку,— наш переводчик с финского младший лейтенант Чувилин.

— Здравствуйте, товарищи,— поздоровался я в ответ,— думаю, что переводчик не потребуется. Я прекрасно говорю по-немецки, да и прапорщик его тоже должен знать. Всё же, как ни как, язык его хозяев.

Я прошёл к столу и старший лейтенант встал и уступил мне своё место, а сам отошёл чуть в сторону. Я положил на стол папку, с которой пришёл, и посмотрел прямо в глаза финну. Он пытался изображать из себя героя, но не выдержал и отвёл взгляд.

— Встать!!! Aufstehen!!!— рявкнул я, едва Юутилайнен отвёл взгляд. От моего рыка даже старший лейтенант вздрогнул, а переводчик аж подпрыгнул на табурете. Юутилайнена словно пружиной подбросило вверх от неожиданности. То, что он знает немецкий я не сомневался. Читал я о нём в своё время и читал его биографию. Интересно мне было. И там было написано, что в небо его потянуло после прочтения книги лучшего немецкого аса Первой мировой войны барона Манфреда фон Рихтгофена. И читал он её на языке оригинала, то есть на немецком.

— Если вы не уважаете старшего по званию, хоть и противника, то и чёрт с вами. Извольте тогда уважать рыцаря Британской империи,— я говорил на немецком и он меня прекрасно понимал,— Вы хотели меня видеть и я здесь. Признаться, я тоже желал этой встречи, но лишь с целью убить вас, Юутилайнен, самым изощрённым способом. Но потом решил, что марать о вас руки, это ниже моего достоинства.

— Большевик говорит о достоинстве?— словно плюнув произнёс Юутилайнен пытаясь при этом изобразить героическую позу. Да, на немецком он говорил вполне свободно,— Какое достоинство может быть у варваров?

— Ах, да. Как я мог позабыть?— мой голос сочился сарказмом,— Ведь вы мните себя частью так называемого цивилизованного мира. Видимо в вашем понимании расстрел санитарных машин, на которых только абсолютно слепой не увидит изображение Красного Креста, это и есть образец поведения цивилизованного человека? Знаете, прапорщик, если бы вы расстреляли машины, в которых едут военнослужащие, то я бы и бровью не повёл. Идёт война, а на войне, случается, солдаты гибнут. Но вы прицельно и избирательно били именно по санитарным машинам, тем самым сознательно нарушая не только нормы международного права, но и элементарные нормы морали. Но и это ещё не самое страшное и на это можно было бы закрыть глаза, но вы расстреляли машины, в которых из города эвакуировали маленьких детей,— я не торопясь, стараясь, чтобы от накатившей ярости не тряслись руки, развязал тесёмки на папке, которую принёс с собой, и вытащил оттуда фотографии,— Вот, полюбуйтесь на деяния рук своих, Юутилайнен,— Я встал и вплотную подошёл к финну,— Вот эту девочку звали Маша. Ей было три годика. Ваши пули оторвали ей обе ножки. Самое удивительное, что она была ещё жива и в сознании, когда её достали из полусгоревшего санитарного автобуса. Она умерла на руках у санитаров. СМОТРЕТЬ!!!— рявкнул я, видя, что Юутилайнен отводит глаза,— Вот это брат с сестричкой. Им было четыре и два с половиной годика соответственно. Их тела разорвало пополам. Они умерли мгновенно. А вот то, что осталось от этих детей опознать кто есть кто не смогли. Видите эту кучу кусков человеческих тел? Это дети. Пять или шесть. СМОТРЕТЬ!!!— финн снова попытался отвести глаза. Было видно, что он побледнел,— Вы, Юутилайнен, убили сразу семнадцать детей. Ещё восемь умерли от ран в больнице. А теперь назовите мне хоть одну причину, почему мы не должны вас повесить после того, как вы убили наших детей?!— я говорил размеренно и не громко, но, видимо, было что-то такое в моих глазах, что заставило финна отшатнуться. Он не удержал равновесия и, плюхнувшись задом на табурет, закрыл лицо ладонями. Его плечи затряслись в беззвучных рыданиях.

— Я...Мы..,— он бессильно опустил ладони и поднял лицо с красными глазами,— Мы не знали, что там дети...Поверьте...

— Допустим не знали. Но вы прекрасно видели Красные Кресты на машинах и целились вы именно по ним. Или это входит в ваши европейские ценности, расстреливать санитарные машины и эшелоны? Есть фото, на которых ясно видно, как вы втроём один за другим целенаправленно расстреливаете именно санитарные машины. Вы преступник, Юутилайнен, и вас будут судит как военного преступника. И знаете что? Нашу эскадрилью называют любимчиками Сталина. Отчасти они правы и я лично обращусь к товарищу Сталину, чтобы вас приговорили к смертной казни и повесили, а не расстреляли. А ещё лучше я сделаю по другому. Я распространю эти фото в Ленинграде, а потом отдам вас в руки людей и пусть они порвут вас в клочья. Но и это ещё не всё. Вы назвали нас варварами. Ну что же, будь по-вашему. У варваров был чудесный обычай кровной мести. Когда закончится война, то каждый лётчик нашей эскадрильи, каждый механик, каждый повар и официантка из столовой начнут охоту за вашими родными и близкими. Мы жестоко уничтожим весь ваш род до седьмого колена. Настолько жестоко, что могильщики на кладбищах будут до конца дней своих просыпаться по ночам от кошмаров, вспоминая в каком виде они хоронили ваших близких.

— Вы...Вы..Вы не сделаете этого,— губы Юутилайнена тряслись, а в глазах стоял ужас.

— Сделаю, прапорщик. Ещё как сделаю. С наслаждением. Жаль вы этого уже не увидите, хотя можно попросить отсрочить вам приведение приговора в исполнение и после каждой акции показывать вам фото того, что останется от тех, кто был вам близок и дорог. У вас есть крохотный шанс, что я передумаю. Отвечайте правдиво на все вопросы и тогда, возможно, вас не повесят, а расстреляют и я не трону вашу семью. Думайте, Юутилайнен, думайте. Только не затягивайте с этим.

Я не стал прощаться ни с кем и поспешил выйти. Ещё минута и я своими руками свернул бы шею этой мрази. Как я сдержался, было совершенно не понятно.

— Спирт есть?— спросил я у сидящего за своим столом, наверное, секретаря с петлицами сержанта госбезопасности.

— Н-н-нет,— вопрос его явно ошарашил,— есть водка.

— Сойдёт, давай сюда.

Сержант в полном недоумении достал из стола фляжку и протянул мне.

— Открывай,— я кивнул на фляжку. Сержант как сомнамбула открутил крышку,— А теперь лей,— я подставил ладони под фляжку,— Ну, лей, чего застыл!

Водка потекла из горлышка ручейком прямо в ладони. Я с огромным удовольствием, под вытаращенные глаза сержанта, вымыл под ней руки, словно дезинфицируя после общения с заразным. Хотя, наверное, так оно и было.

Мы летали каждый день по два, три, а то и четыре вылета и редко какой из них обходился без воздушного боя. Немцы словно с цепи сорвались и пытались прорваться к ледовой трассе, постоянно меняя тактику. Это мог быть одиночный бомбардировщик с одной тысячекилограммовой бомбой или большая, до 80-130 единиц, группа самолётов противника. На разный высотах, разными типами самолётов. И всё с одной единственной целью— прервать сообщение Ленинграда с Большой землёй по льду Ладожского озера.

По сведениям, полученным от пленных, мы знали, что Гитлер был в бешенстве и пообещал вызванному в Берлин командующему 1-м воздушным флотом генерал-полковнику Альфреду Келлеру, что разжалует его в рядовые и пошлёт на Восточный фронт в окопы, если тот не уничтожит ледовую трассу.

Перехватить все самолёты противника, даже имея такой большое подспорье, как радиолокационная станция, мы были не в силах и то тут, то там на Дороге жизни появлялись огромные полыньи от разрывов тяжёлых немецких авиабомб.

Выматывались все. И мы и лётчики других авиаполков. Несмотря на зимний мороз вытаскивали нас из самолётов в насквозь мокрых зимних комбинезонах. Сами мы, зачастую, самостоятельно вылезти из кабин уже не могли. Просто сил не было.

Две недели немецкого авиационного наступления вымотали всех. Потери были просто огромными как у немцев, так и у защитников неба над Ладожским озером. То тут, то там с ледяной белой глади озера в небо поднимались чёрные чадящие столбы дыма от горящих сбитых самолётов. Горело вытекшее из баков горючее и казалось, что сам лёд горит. Огненный лёд Ладоги. Нас старуха с косой пока обходила стороной, а вот другие полки недосчитались многих опытных пилотов. Да и мы от усталости начали допускать ошибки в небе, несколько раз едва не закончившиеся для нас печально. Во всяком случае пробоин в плоскостях мы стали привозить из вылетов очень много.

Лётчики ходили злые и раздражённые. Срывались друг на друга и на техников. Сам был свидетелем, как старший лейтенант Мищенко ( поз. Вьюн), вернувшись с боевого вылета, набросился на своего техника с претензией, что тот недосмотрел за пулемётом и он заклинил в самый критический момент. Бледный техник, а за такой залёт запросто можно и под трибунал угодить, полез проверять вооружение и оказалось, что Вьюн просто расстрелял весь боекомплект до железки и не уследил за этим. Пришлось извиняться перед ни в чём не повинным техником.

Налётами на ледовую переправу немцы не ограничились. Они с не меньшей активностью бомбили город и особенно вмёрзшие в лёд корабли Балтийского флота. Сбивали их десятками, но, казалось, самолёты у немцев не закончатся никогда. В штабе авиаполка услышал историю о том, как молоденькая учительница начальных классов, совсем ещё девчонка, заняла место наводчика автоматической 37-ми миллиметровой зенитной пушки после того, как взорвавшейся неподалёку бомбой убило весь расчёт, и одной очередью сбила сразу два "лаптёжника". Говорили, что командование за это наградило отважного педагога большой банкой варенья.

Как бы там ни было, но немцы выдохлись. Интенсивность налётов снизилась, да и количество участвовавших в них самолётов тоже заметно уменьшилось. Не знаю, чем бы всё закончилось, но непогода развела противников по своим углам ринга. А я смог выкроить время, чтобы навестить своих ( а никак иначе я их уже не воспринимал) девчонок. Отпросившись у нового командующего ВВС Ленинградского фронта, генерал-майора Рыбальченко[60], назначенного на должность взамен переведённого с повышением в Москву Новикова, до утра, пока метёт метель, прихватив гостинцы, отправился к Светлане с Катюшкой.

Я стоял у развалин того, что совсем недавно было домом, где жили дорогие мне люди и перед глазами у меня всё расплывалось. Возможно это просто снег, подхваченный ветром, попал в глаза и там растаял. А перед внутренним взором стояли, почему-то в лёгких летних платьях, нежно улыбающаяся Светлана и радостно смеющаяся счастливая Катюшка.

Подняв лицо в серое небо, по которому резкий балтийский ветер гнал тяжёлые свинцовые тучи, я едва сдерживался, чтобы не завыть по-волчьи. Завыть от тоски, сжавшей сердце, от безнадёги. Господи, если ты есть, то почему так несправедлив? Почему допускаешь такие бедствия для людей? Почему забираешь самых лучших и самых дорогих?

Рука сама потянулась к голове, чтобы снять шапку, когда откуда-то сзади раздалось громкое; — Папка!! Илья!!,— сердце пропустило один удар. Резко обернувшись, я увидел бегущих ко мне напрямую через сугробы Светлану и, опередившую её, Катюшку. Слава Богу, живы! Наверное только сейчас я понял, что такое настоящее счастье.

Подхватив на руки подбежавшую девочку я сгрёб в объятия и её маму, целуя обеих в щёки, глаза, губы.

— А я тебе говолила, что папа плидёт и его нужно встлечать, а то он волноваться будет,— малявка, обхватив мою шею, выговаривала матери сильно картавя при этом.

— Да ты же моя умничка,— я ещё раз поцеловал малышку в щёчку. Ну и её маму, конечно, чтобы ей не обидно было,— Господи, как же я испугался за вас. Слава Богу вы живы.

— Мы на работе были, когда наш дом разбомбили,— Света прижалась ко мне,— Пришли, а тут одни руины. Я хотела поискать, может что из вещей или продуктов уцелело, да куда там, всё завалило. Хорошо тётя Дуся нас приютила и с одеждой помогла. А Катя сегодня вдруг всполошилась и заставила сюда прийти. Всё боялась, что ты придёшь, увидишь развалины и совсем уйдёшь,— она всхлипнула,— Как чувствовала.

Тётя Дуся, или Евдокия Александровна, жила в полуподвале. Несмотря на внешне непрезентабельный вид, квартира у неё была очень уютная и тёплая. А всё благодаря хорошей кирпичной печи, стоящей в простенке между кухней и комнатой.

— Тут дворницкая раньше была,— рассказывала она после того, как мы пришли и я, поздоровавшись, осматривался,— Когда нам с мужем здесь квартиру выделили, то вначале мне она не понравилась. Темно и тихо, как в подземелье. А потом привыкла. Даже уютно стало. Печку муж перед Финской переложил и на войну ушёл, да так там и сгинул. А память о нём нас здесь согревает. Я эту дурёху давно к себе звала, да она всё никак не хотела из своих хором уходить. А здесь и тепло и безопасно. Дом то крепкий и даже если бомба попадёт, то до нас не достанет. Да и вместе веселее,— Евдокия Александровна с лёгкой улыбкой смотрела на нас. Катюшка, сняв своё пальтишко, опять забралась ко мне на руки, а Света стояла рядом, смущённо отводя глаза,— Какие же вы все трое красивые. Вот прям как на картинке. Идёмте пить чай. У меня немного заварки осталось и несколько сухарей.

Я едва не хлопнул себя по лбу. У меня же сидор полный гостинцев. Спустив Катю на пол, начал выкладывать всё, что принёс, на стол. Пара буханок хлеба, несколько банок тушёнки, суповые концентраты, сахар, чай, банка какао, круг колбасы, приличный шмат солёного сала, заботливо укутанный Кузьмичём в вощёную бумагу, пара банок яичного порошка и банка с сухим молоком. Женщины смотрели на всё это как завороженные. Последним достал из сидора две упаковки с "Рационом "Д"", который тут же ухватила Катюшка и фляжку со спиртом.

С удовольствием попили чай с вкусностями, после чего Евдокия Александровна начала собираться на дежурство. Вручили ей с собой пол буханки хлеба и отрезали изрядный кусок от шмата сала. Пусть угостит там своих, с кем дежурит.

После ухода хозяйки мы ещё какое-то время сидели за столом. Катюшка так и не слезала у меня с колен до тех пор, пока не уснула. Отнёс девочку на её кроватку за печкой и вернулся к Светлане.

— Илья,— Света подошла ко мне и, глядя мне в глаза, произнесла,— Я подумала. Я согласна.

Я нежно обнял свою, теперь уже невесту. Наши губы встретились и мы слились в долгом поцелуе. Света вся обмякла у меня в руках. Я чувствовал, как она вся затрепетала в моих объятиях. Оторвавшись друг от друга вновь сели к столу и я разлил из фляжки по чуть-чуть спирта, разбавив его водой.

— За нас,— произнёс я тост,— За нашу семью. Я вас с Катюшкой очень сильно люблю.

Света сразу захмелела от выпитого. Блин, я же и позабыл совсем, что она, в отличии от меня, не питается полноценно. Я помог её дойти до кровати и уложил, укрыв одеялом. Попытался уйти, но в меня крепко вцепилась Светина рука.

— Не уходи,— прошептала она,— Или ты брезгуешь мной?

— Не говори так. Я не брезгую. Я обидеть тебя не хочу.

— А может меня как раз и обижает то, что ты не хочешь быть со мной,— Светлана встала и стараясь не шуметь подошла к столу, над которым висела, освещая комнату, керосиновая лампа. Потянув руку она до конца прикрутила фитиль и комната погрузилась в кромешную темноту. Я только на слух мог понять, что Света снимает с себя одежду.

Проснулся я задолго до рассвета. Рядом со мной, положив голову мне на плечо, счастливо улыбаясь спала моя невеста. Ночью нам пришлось очень постараться, чтобы не разбудить Катюшку. Света оказалась очень страстной, нежной и изголодавшейся по мужской ласке. А потом мы лежали и строили планы на будущее. В ЗАГС решили идти сразу, как только она восстановит оставшиеся под руинами дома документы. Впрочем это много времени не должно было занять. Это вам не времена дикого капитализма в России, когда за каждую бумажку надо низко-низко поклониться, да ещё и походить по инстанциям пару-тройку недель в лучшем случае. И это при том, что в каждом кабинете стоят по несколько компьютеров и, казалось бы, чего проще отправить запрос в любое ведомство и за пару минут получить ответ. Нет, бумажка она надёжнее будет, особенно с заковыристой подписью нескольких чиновников и кучей печатей на ней.

Катюшку новость о том, что скоро мы с её мамой поженимся привела в восторг. Вернувшаяся с ночного дежурства Евдокия Александровна тоже порадовалась за нас. Но как бы мне не хотелось остаться с ними подольше, но война ещё не закончилась и меня ждала каждодневная напряжённая и опасная работа. На лестнице Света догнала меня и нежно поцеловав произнесла;— Ты только, пожалуйста, береги себя. Не дай им себя убить.

— А хотите в театр, товарищ майор? Всей эскадрильей,— с утра пораньше меня выдернули в штаб ВВС. Гайдар поехал со мной в политотдел по своим делам. Вот там меня и ошарашили таким предложением, когда я, закончив со своими делами пошёл искать своего комиссара. Я, конечно, в своё время читал о том, что некоторые театры работали в годы блокады в Ленинграде, но одно дело читать и совсем другое узнать об этом лично.

— Театр? А они работают?

— Конечно работают,— сотрудник политотдела улыбнулся,— В театре Музкомедии на днях состоялось открытие сезона опереттой "Сильва"[61]. Они связались с нами и предложили контрамарки на свои постановки для защитников города.

В эскадрильи известие о том, что вечером мы всем лётным составом едем в театр вызвало откровенный ступор.

— В театр? На "Сильву"?— лейтенант Шишов от удивления застыл не донеся кружку с чаем до рта,— А разве...?

— Да, Потапыч,— с улыбкой ответил я, назвав его по позывному,— Именно в театр который, кстати, не прекращал работать. Вот так-то. Так что всем к вечеру быть при полном параде. И примите хороший совет, наденьте под низ тёплое бельё, а лучше два комплекта сразу. В театре, мягко говоря, прохладно, а нам, гвардейцам, не пристало выходить в свет в тулупах и полушубках.

— Командир, а кто едет?— это уже Кравченко. Немного отошёл от потери ведомого.

— Едет весь лётный состав, в том числе и экипаж "Дуси", комиссар, начальник особого отдела, старшина Федянин от техслужбы и ещё два человека, с которыми я вас познакомлю отдельно. Сейчас всем привести себя в порядок. Кстати, из госпиталя сообщили, что Корнет пришёл в себя и его готовят к эвакуации на Большую землю в Москву на лечение. Так что скоро пойдёт на поправку и вернётся в строй. Буду добиваться, чтобы его вернули к нам в эскадрилью. Своих не бросаем.

Попросил Кузьмича съездить к моим девчонкам и предупредить их о мероприятии и передать записку, в которой написал, что вечером заеду за ними и мы пойдём в театр, что нужно одеться потеплее, так как в зале будет холодно. Заодно объяснил старшине, где они теперь живут. Кузьмич тут же убежал договариваться с машиной и уже через 20 минут я увидел, как он, забросив в кузов полуторки пару вязанок дров, а в кабину вещмешок, уехал. Вот ведь человечище. Я же его даже не просил о дровах. Да и вещмешок у него явно не пустой. А в кармане, заботливо завёрнутый в газетку, наверняка лежит очередной петушок на палочке для своей любимицы.

Автобус за нами из штаба ВВС приехал за час до спектакля. С шутками и прибаутками загрузились в него и поехали к дому, где теперь жила Светлана. С собой взяли большую корзину, которую где-то раздобыл Кузьмич, украшенную еловыми ветками, на дно которой уложили несколько банок тушёнки, сгущённого молока, топлёного жира и "рационы".

— Вот, товарищи, познакомьтесь. Это моя невеста Ильина Светлана Геннадьевна,— Света, одетая по-случаю в довольно симпатичное приталенное длинное пальто и с зимней шапочкой на голове ( всё тётя Дуся одолжила ) слегка смутилась от восхищённых мужских взоров. Да, она у меня красавица.

— Здравствуйте, товарищи,— произнесла она.

— А вот эта красавица,— я подхватил на руки Катюшку, одетую в тёплую шубку ( тоже тётя Дуся раздобыла),— моя дочка Катя. Прошу любить и жаловать. А вот эта группа военных, сидящих с раскрытыми ртами,— я с улыбкой обвёл свободной рукой салон автобуса,— и есть та самая 13-я гвардейская истребительная эскадрилья.

— Здластвуйте, товалищи!— Катюшка, сидя у меня на руках, поприветствовала всех, вызвав всеобщие светлые улыбки. Впрочем её сразу забрал к себе на колени Кузьмич, заодно сунув ей в руку самодельный петушок. Когда только он успевает их делать?

Светлане уступили место и автобус покатил по узкому расчищенному проезду через двор.

— Вах, командир! Какая девушка! Просто красавица! И дочка красавица! По хорошему завидую!— Гуладзе аж прищёлкнул языком,— После войны обязательно приезжайте ко мне в гости в Грузию. Я вам такой стол накрою, никто такого не накроет. Весь район приглашу, чтобы все увидели моего командира и его красавиц. И вы все приезжайте, всем буду рад.

— Э, Дункан, а почему это только к тебе?— наперебой начали шутливый спор все остальные,— А к нам?

Так, шутливо препираясь на тему, кто к кому после войны поедет, доехали до театра. У входа было довольно много народа и среди них то тут то там мелькали военные в форме. Наш приезд не остался незамеченным. Большая группа военных в командирских белых полушубках явно выделялась среди пришедших на спектакль. В фойе, куда мы вошли, я огляделся в поисках гардероба. Он был, но явно не работал за ненадобностью. Подойдя к билетёрше я попросил открыть для нас гардероб.

— Ой, ну что вы, товарищи,— всплеснула руками женщина,— Проходите так, в верхней одежде. В зале довольно холодно. Отопления давно уже нет, да и гардеробщика тоже. Помер.

Я извинился и отошёл к своим. Решение пришло мгновенно. Я снял полушубок и перебросил его через руку, сняв так же и шапку. Все находящиеся поблизости восхищённо ахнули. Пару секунд спустя все наши повторили за мной. Казалось, что от блеска орденов и Звёзд Героев стало светлее. Публика, уже все, кто был в фойе, опять не смогла скрыть своего восхищения. Тринадцать Героев Советского Союза в одном месте, а один из них так вообще дважды герой, такое зрелище не оставит равнодушным никого. А если учесть, что все они лётчики, которых в стране все по-настоящему любили, то и подавно. Какой-то мужчина буквально бросился к нам, но путь ему преградил Данилин и что-то прошептал на ухо.

О чём они говорили слышно не было, да и не особо интересно. Тем временем раздался звонок, и мы прошли в зал. Нас провели в партер прямо напротив сцены, хотя в контрамарках у нас был указан амфитеатр. Впрочем так даже лучше, а то я всё беспокоился, что Катюшке будет плохо видно. Да и традиции, однако, надо соблюсти. Гвардия до революции всегда обязана была покупать билеты в театр исключительно в партер.

Зал заполнился и на сцену выше конферансье во...фраке. В зале от силы чуть выше нуля градусов, а он вышел с улыбкой на лице, абсолютно не реагируя на холод.

— Дорогие товарищи! Сегодня в нашем зале присутствуют лётчики, защитники Ленинградского неба, Герои Советского Союза и среди них дважды Герой Советского Союза, самый результативный лётчик среди всех стран, борющихся с гитлеровскими захватчиками, на счету которого 93 фашистских стервятника, гвардии майор Копьёв. Поприветствуем, товарищи, отважного сталинского сокола и пожелаем ему и дальше так же успешно бить врага.

Весь зал разразился аплодисментами и пришлось мне вставать и показать, так сказать, себя людям. Заодно украдкой показал кулак сидящему рядом с Гайдаром Данилину. Судя по его хитрой физиономии это от него в театре узнали информацию обо мне.

Сам спектакль прошёл..феерично. Люди как заворожённые смотрели на сцену, на которой весело пели и лихо отплясывали бароны, графы и князья во фраках и дамы в красивых открытых платьях с большим декольте, при этом ещё и лениво обмахиваясь веерами. И это при температуре чуть выше чем ноль(!!!) градусов(!!!). Если меня когда-нибуть спросят, что такое героизм и самопожертвование, то я расскажу не о жарких воздушных боях, ни об атаках на пулемёты врага, а вот об этих простых артистах, просто выполняющих свою работу и несущих людям радость и надежду.

В своё время я видел телевизионную постановку этой оперетты 1976 года и могу с уверенностью сказать, что то, что происходило на сцене театра в окружённом со всех сторон городе, в котором ежедневно и ежечасно умирали от голода и обстрелов люди, было ничуть не хуже и не менее зрелищно. Света с Катюшкой с восторгом не отрываясь смотрели на сцену. Я накинул полушубок на плечи Светланы и взял девочку себе на колени. Вот за этот восторг, за эти чистые эмоции ребёнка, на долю которого выпало такое, что не каждому взрослому по силам, стоило жить и бороться, не жалея ни себя, ни врага.

Всё рано или поздно заканчивается, вот и постановка тоже закончилась. Зал встал и стоя аплодировал вышедшим на поклон артистам. Мы тоже с удовольствием отбивали ладони, выражая свою благодарность и, заодно, согреваясь. Всё же продрогли изрядно, но вида не показывали.

Дарить корзину с нашими подарками пошли вместе с Гайдаром. Оказывается он мельком знаком с Валентиной Христиановой, исполнившей роль Сильвы.

— Валентина Николаевна, примите в знак уважения и признательности от лётчиков-гвардейцев,— я по-гусарски с поклоном прищёлкнул каблуками, чем вызвал очаровательную улыбку на лице актрисы. Она попыталась поднять корзину и не смогла.

— Потом,— прошептал я одними губами и она меня поняла, вновь благодарно улыбнувшись.

Возвращались все возбуждённые и изрядно замёрзшие. Кузьмич достал откуда-то из своих необъятных карманов фляжку с водкой и пустил её по-кругу. Стало веселее. Завезли всё ещё находящихся под впечатлением от спектакля Свету с Катюшкой к ним домой и поехали к себе. На завтра обещали хорошую погоду, а значит у нас будет много работы.