Глава 15. Dura lex sed lex — Закон суров, но это Закон.

— Горько! Горько!— фронтовая свадьба. Ну пусть и не совсем фронтовая, всё же мы в некотором роде в тылу, но дыхание войны здесь ощущается по полной. Вот с рёвом моторов пошло на взлёт звено истребителей, а вокруг люди сплошь в военной форме. Но самое удивительное это сама атмосфера праздника. Мне довелось побывать на многих свадьбах в своё время. И на деревенских, когда пьют и пляшут до упаду, и на вычурно-пафосных, господских, как я их называю, когда все из себя такие кулюторные, аж до тошноты ( особенно зная, как некоторые из них могут банально нажраться до свинского состояния, когда лёжа качает, в другой обстановке), но ни где не было столько душевной теплоты, как за этими сколоченными из досок столами, на которых была выставлена скромная закуска, а из спиртного лишь по сто грамм на каждого. Но люди радовались и тепло поздравляли новобрачных, то есть нас со Светой. Хотя нет, звездой, так сказать, вечера была Катюшка, одетая по случаю в какое-то невообразимо пышное розовое платье. В нём она была похожа на маленькое Солнышко, на которое без тёплой улыбки смотреть было просто невозможно. Сидя в обнимку с огромной красивой куклой, подаренной ей Гайдаром (и где только умудрился отыскать), она громогласно заявила, что теперь будет ждать, когда папа и мама подарят ей братика или сестричку, чем вызвала весёлый смех за столом и заставила нас со Светланой покраснеть от смущения, что, опять таки, вызвало новую волну смеха. Да, смущающийся дважды Герой Советского Союза, кавалер ордена Британской империи, рыцарь, лётчик-ас, сбивший больше сотни самолётов противника, это действительно смешно.

Вот что хорошо в это время, хотя понятия война, блокада и хорошо вроде как и не совместимы, так это то, что в ЗАГСе все вопросы можно решить сразу за один день. Теперь Света официально стала Копьёва, а Катюшка получила отчество Ильинична. Свидетелями были лейтенант Силаев с моей стороны и Евдокия Александровна со стороны невесты. Ну не мог я выбрать кого-то другого, кроме как родного деда меня-Силаева. Моему выбору удивились все, в том числе сверкающий новеньким, только что врученным орденом Красной Звезды, Силаев. Объяснил свой выбор тем, что он теперь мой ведомый, прикрывает меня в бою, а значит близкий мне человек. Вроде такую версию все приняли. А потом, ближе к вечеру, накрыли столы в нашей лётной столовой. Было по-настоящему весело. Был самый настоящий тамада, роль которого взял на себя, естественно, Зураб Гуладзе, были танцы под патефон и под гармонь, на которой виртуозно играл Кузьмич. Были самые настоящие подарки. Конечно не такие, как в том, оставленном мной времени, а значительно скромнее, но от того не менее душевные. Подари-ка в будущем постельное бельё и тебя просто не поймут, а тут это вполне приличный подарок. Парни из 15-го штурмового полка, с которыми мы устроили кровавую охоту на немецкие батареи, прислали от себя сияющий начищенными боками самовар, ребята из эскадрильи подарили нам тот самый патефон, под который так задорно все плясали. Только, почему-то, все больше поздравляли Катюшку. Света даже шутливо шепнула мне, что непонятно, у кого из них двоих свадьба.

Однако всё хорошее рано или поздно заканчивается. Вот и у нас вновь начались военные будни. Мы как и прежде терроризировали немецкую дальнобойную артиллерию, вылетали на отражение налётов авиации на город. Эх, хороша 37-ми мм. авиапушка по вражеским бомбардировщикам, просто загляденье. Нашу работу оценило командование Ленинградского фронта и от имени командующего фронтом генерал-лейтенанта артиллерии Говорова и члена военного совета фронта Жданова нашей эскадрильи была вынесена благодарность.

Увы, но командование не воспользовалось временной потерей управления у противника в связи с гибелью Манштейна. Просто сил не хватило. Попытка форсировать Неву в районе Шлиссельбурга не удалась и привела лишь к большим потерям. Кстати, за Манштейна меня и лейтенанта Силаева наградили орденами Красного Знамени.

В середине сентября вместе с Кузьмичём выбрали время и заехали к моим. Евдокия Александровна попросила, по возможности, посмотреть печку перед зимними холодами. Ну а кто, как не старшина Федянин мог сделать это лучше? Вот я и переадресовал просьбу своему технику и другу. Ну а тот и рад повидаться со своей любимицей Катюшкой, для которой у него всегда приготовлен петушок на палочке.

С печкой разобрались быстро, да и делов там было не много, лишь дымоход прочистили, да кое где промазали снаружи глиной. При этом было такое ощущение, что глины на лице у Катюшки как бы не больше, чем на печке. Очень уж она нам хорошо помогала. А потом ещё и с мамой порядок наводила. Ну а потом тётя Дуся решила нас угостить. С торжественным видом она водрузила на стол жестяную банку с американским растворимым кофе.

— Вот, ребята, угощайтесь,— она лучезарно улыбалась. Кстати, заметил, что Кузьмич нет-нет, да и посматривает в её сторону,— Ты, Илья, говорил, что кофе любишь, вот я и купила у спекулянтов на базаре баночку. И откуда только что берут, бесово семя,— она вздохнула. Да, я тоже слышал уже там, в будущем, как в годы блокады кое-кто даже из известных людей, приезжавших в город, выменивал буквально за кусок хлеба у местных жителей золото, картины, антиквариат. Да и спекулянтов тоже хватало, которые наживались на людском бедствии. И ведь имели же они доступ к запасам продуктов.

— Ну-ка!— Кузьмич взял в руки жестянку,— Командир, а баночка-то знакомая. Вот, глянь,— он протянул банку мне. Сверху на крышке были явно видны плохо затёртые потёки красной краски.

— Тааак!— я начал закипать,— Евдокия Александровна, а вы помните, у кого вы её купили?

— Конечно помню. Там женщина была приметная такая. У неё ещё родинка большая над левой бровью. Я ей деньги предлагала, а она увидала мои серёжки золотые и предложила на них поменяться. Ну я и вот...,— тётя Дуся замялась,— А так, люди говорят, у неё и продукты любые выменять можно на золото. И не боится ведь, спекулянтша,— последнее слово она почти выплюнула,— А серёжки после войны я новые куплю. Ещё лучше прежних.

Мы переглянулись с Кузьмичём и одновременно произнесли; — Кучумов, сука!

Быстро попрощавшись с ничего не понимающими хозяйками и прихватив с собой банку кофе в качестве вещественного доказательства, мы рванули на аэродром, благо полуторка, на которой мы приехали, была при нас. Надо побыстрее добраться до Данилина. Пусть он через особый отдел займётся этой сволочью-интендантом.

По иронии судьбы первым, кто встретился мне у штаба авиаполка был ни кто иной как интендант 3-го ранга Кучумов. Он с довольной улыбкой на лице направился в сторону расположенных неподалёку складов.

— Кучумов! Стой!— окрикнул я его.

— Что хотели, товарищ гвардии майор?— он всё с той же улыбочкой на лице обернулся ко мне.

— Что это?— я протянул ему банку с кофе.

— Кофе, товарищ майор,— с недоумением глядя на меня ответил интендант.

— Я вижу что кофе. Почему этим самым кофе твоя жена на рынке торгует, обменивая его на золото? Как это кофе вообще у тебя оказалось? Ты же должен был все продукты отправить в детские дома и больницы!

— Тихо, тихо!— глазки у Кучумова забегали,— Ладно, майор, я всё понял. Надо было с тобой сразу договариваться, но и сейчас не поздно. Давай так; треть тебе. Это много, поверь. А теми продуктами всё равно всех не накормишь.

— Ты чего мелешь!?— начал закипать я,— Какая треть!?

— Да не ори ты так, майор, услышат,— прошипел Кучумов,— Хорошо, тебе половина. И учти, если попытаешься меня сдать, я скажу, что ты специально продукты в город привёз, чтобы здесь их выгодно продать. Так что следом за мной пойдёшь.

— Ну ты и мразь!— я со всей силы впечатал кулак в лощёную рожу интенданта. Кучумова отбросило на стену стоящей рядом сараюшки, по которой он сполз на землю. Нос у него был качественно свёрнут на бок. Я подскочил к нему и, подняв за грудки, начал методично как из боксёрской груши выбивать пыль кулаками из его рыхлой тушки.

— Ах ты, гад! А ну, отпусти!— сильный удар сзади по спине едва не выбил из меня сознание. Я резко обернулся и увидел стоящую со здоровенным дрыном в руках жену Кучумова. Ту самую спекулянтшу. Она вновь замахнулась, но я был быстрее. Уже не отдавая себе отчёта я перехватил дрын и с силой дёрнул его на себя. Кучумовская жена, не выпуская своё оружие из рук, сделала шаг вперёд, но споткнулась и с силой приложившись головой о камни замерла. Тут на меня налетели толпой, скрутили и оттащили в сторону. Что потом происходило на месте драки я уже не видел.

В себя я пришёл в тесном помещении с маленьким зарешеченным окном под самым потолком, похожем на камеру. Хотя почему похожем? Камера и есть. Твою ж...! Вот какого ляда я полез выяснять отношения с этой мразью? Надо было идти прямиком к Данилину и пусть дальше уже он занимался этим делом. Ну да будем надеяться, что во всём разберутся те, кому это по должности положено.

Меня не трогали двое суток. Дважды в день окошко в двери открывалось и в него подавали тарелку с жиденькой похлёбкой и кружку с чуть тёплым едва подкрашенным чаем. Вечером второго дня меня под конвоем провели в какой-то кабинет. За столом с настольной лампой сидел человек в форме с малиновыми петлицами, одной шпалой в них и эмблемой щита и перекрещивающихся двух мечей.

— Присаживайтесь, гражданин Копьёв,— он показал рукой на стоящий перед столом табурет,— Я военный юрист 3-го ранга Агапкин и я веду ваше дело.

— А меня уже что, воинского звания лишили, что вы обращаетесь ко мне гражданин?— спросил я, усаживаясь на табурет.

— Пока не лишили, но учитывая все известные на сегодняшний день обстоятельства, это произойдёт очень и очень скоро,— Агапкин говорил без каких-либо эмоций. Он просто констатировал факт.

— И в чём же меня обвиняют? В том, что я отметелил эту мразь Кучумова?

— С гражданином Кучумовым, как раз, всё понятно. Он уже дал признательные показания. Так же он сообщил, что был вашим подельником и реализовывал привезённые вами с Большой земли продукты и отдавал вам половину выручки. С этим мы ещё будем разбираться. Так же вы обвиняетесь в убийстве гражданки Кучумовой Елизаветы Фоминичны. Таким образом вы обвиняетесь по статье 136, пункт "г" уголовного кодекса РСФСР, умышленное убийство, совершенное с целью облегчить или скрыть другое тяжкое преступление, по ней вам грозит до 10 лет лишения свободы, так же по статье 142, умышленное тяжкое телесное повреждение, повлекшее за собой потерю зрения, слуха или какого-либо иного органа, неизгладимое обезображение лица, душевную болезнь или иное расстройство здоровья, соединенное со значительной потерей трудоспособности, -лишение свободы на срок до восьми лет, статье 193.18, противозаконное насилие над гражданским населением, учиненное военнослужащими в военное время или при боевой обстановке, влечет за собой применение мер социальной защиты в виде лишения свободы со строгой изоляцией не ниже трех лет, а при отягчающих обстоятельствах — высшую меру социальной защиты. Ну и за ваши спекуляции продовольствием согласно Постановления ВЦИК и СНК РСФСР от 10.11.1932 года, которое звучит как "Скупка и перепродажа частными лицами в целях наживы (спекуляция) продуктов сельского хозяйства и предметов массового потребления" — лишение свободы на срок не ниже пяти лет с полной или частичной конфискацией имущества. Так что, как видите, гражданин Ильин, дела ваши плохи. Вы признаёте себя виновным в совершении указанных преступлений? Подумайте хорошенько, прежде чем отвечать. Чистосердечное признание вам зачтётся при вынесении приговора.

Мда, картина Репина "Приплыли". Вот влип, так влип.

— Товарищ следователь...,— начал я, но был сразу же прерван.

— Ко мне вы должны обращаться гражданин следователь.

— Ну пусть будет так,-согласился я. Права качать в моём нынешнем положении глупо,— Гражданин следователь, то, что набил рожу этой гниде Кучумову я сознаюсь. Там было за что, поверьте. Он продовольствие, которое мы приобрели за свои деньги для того, чтобы доставить в город и передать в детские дома и больницы, через свою жену продавал за золото на рынке. Я случайно увидел у хозяйки квартиры, где живёт моя жена с дочерью, купленную у спекулянтов за золотые серёжки банку кофе из тех, что мы в последний раз привезли в Ленинград.

— А как вы определили, что это именно та банка кофе? Может это из совершенно другой партии?

— Перед погрузкой техник опрокинул на коробку банку с красной краской. Потом, конечно, оттирали, но разводы всё равно остались. Вот по ним я и узнал банку.

— Хорошо, продолжайте,— следователь быстро что-то записал в блокнот.

— Я забрал банку и поехал на аэродром, чтобы сообщить обо всём в особый отдел, а тут мне навстречу эта мразь идёт и лыбится довольный. Ну я и не сдержался.

— С этим ещё будем разбираться,— Агапкин сделал ещё одну запись,— А что вы скажете по убийству гражданки Кучумовой?

— Да не убивал я её!— воскликнул я. В ту же секунду у меня за спиной открылась дверь и следователь кому-то сделал успокаивающий жест,— Когда я рожу этому Кучумову рихтовал, она сзади подбежала и огрела меня по спине дубиной. Хорошо по голове не попала. Хотела второй раз ударить, но я перехватил дубину и попытался вырвать у неё из рук. Видел только, как она споткнулась и упала. Потом меня скрутили и оттащили в сторону. Что там было дальше я уже не видел.

— А вот гражданин Кучумов утверждает, что вы втянули его в спекуляцию продовольствием и заставили продавать продукты на рынке за золото, угрожая в случае отказа убить его супругу. Он испугался и пошёл у вас на поводу, втянув в преступный промысел свою жену. В этот раз вы, с его слов, потребовали с него отдать вам всё золото, которое было выменяно на продукты, но он пригрозил, что сообщит в органы. После этого вы набросились на него, стали жестоко избивать, а когда гражданка Кучумова бросилась на помощь мужу, то вы хладнокровно убили её, ударив тупым твёрдым предметом в висок. Что вы на это скажете?

Допрашивал меня следователь несколько часов. Нет, меня никто не бил, никто не унижал. Агапкин лишь задавал вопросы, пытался поймать на нестыковках. Потом отвели в камеру. Была уже глухая ночь.

Всю следующую неделю допросы шли ежедневно. В конце недели Агапкин встретил меня радостный, словно в лотерею выиграл.

— У меня для вас, гражданин Копьёв, хорошие новости. Мы опросили ваших подчинённых и они подтвердили, что продовольствие было куплено на собранные средства. Так же у вашего старшины оказались накладные, выданные Кучумовым о приёмке груза. Правда в своих ведомостях он это никак не зафиксировал и продукты присвоил себе. Впрочем бывший интендант Кучумов во всём признался и уже расстрелян по приговору военного трибунала. По убийству гражданки Кучумовой статья вам переквалифицирована на 139-ю, убийство по неосторожности, а равно убийство, явившееся результатом превышения пределов необходимой обороны. По ней вам грозит до 3-х лет лишения свободы, либо принудительные работы на срок до одного года.

Уже в камере я задумался. Ну в то, что меня расстреляют я как-то не верил. Но и прохлаждаться в лагере или тюрьме, когда идёт война, я не собирался. Я не Солженицын, который решил, что в лагере шансов уцелеть значительно больше, чем на фронте в преддверье наступления и просто таким образом дезертировал. Хотя, с другой стороны, можно отсидеть, а потом кричать на всех углах, что являешься жертвой репрессий кровавого сталинского режима. За бугром так вообще примут с распростёртыми объятиями, если ещё и будешь лить потоки грязи на СССР. Глядишь Нобелевскую премию дадут. Мира. Что-то подумал об этом обо всём и аж затошнило. Ну уж нет. Я лучше на фронт, хотя бы и рядовым в пехоту.

На следующий день я попросил у Агапкина лист бумаги и написал, что признаю себя виновным в убийстве гражданки Кучумовой по неосторожности, раскаиваюсь и прошу отправить меня на фронт, чтобы кровью искупить свою вину.

А через день рано утром за мной в камеру пришёл конвой. Если честно, то сердечко слегка ёкнуло в груди. Меня посадили в кузов тентованной полуторки, двое конвойных расположились там же и куда-то повезли. Как оказалось на Комендантский аэродром, там пересадили в транспортный ПС-84 и всё так же под конвоем отправили в Москву.

В Москве доставили в Лефортовскую тюрьму и посадили в одиночную камеру. Сколько я там просидел сказать сложно. В камере всегда был одинаково тусклый свет и определить день сейчас или ночь было невозможно. Пайку через окошко в двери приносили всегда в разное время. Один раз меня выводили на допрос, где следователь в грубой форме потребовал, чтобы я признался, что был завербован английской разведкой и вёл подрывную деятельность по их заданию. Мне было уже откровенно наплевать и я просто и незамысловато послал его в пешее эротическое путешествие в старинный бельгийский городок, находящийся примерно в 30 километрах юго-западнее Льежа[68]. Следователь меня не понял и только хлопал своими глазами в недоумении. При чём тут Бельгия и город Льеж? Ну да если захочет, то по карте посмотрит, куда именно я его послал. Кстати, городок очень даже не плохой. Я, как истинный русский, в своё время не мог упустить возможность побывать в нём. Благо соревнования по воздушной акробатике проходили неподалёку. Лично мне там понравилось. Симпатичный городок со множеством достопримечательностей.

Если честно, то я ожидал, что меня будут бить или оказывать какое-либо физическое воздействие. Однако ничего этого не произошло. Да и допросов больше никаких не было. Складывалось впечатление, что где-то ТАМ просто не знали, что со мной делать.

Ещё несколько бесконечно тянущихся дней и состоялось заседание военного трибунала. Всё прошло так, как и было ожидаемо. Трибунал заседал не долго и вынес приговор; меня признали виновным по статье 139 УК РСФСР, убийство по неосторожности, приговорили к принудительным работам на один год, но, учитывая мои воинские заслуги, меня временно лишили воинского звания, изъяли все награды и направили в отдельную штрафную штурмовую эскадрилью Сталинградского фронта. Странно только, что в штурмовую, а не в истребительную. Но права качать я не стал. Тут, как говорится, раз доктор сказал в морг, значит в морг. Повоюем в штурмовиках. Странно только, что ни слова не было сказано, на какой срок меня туда отправляют. Насколько я знал в ту же пехоту в штрафники отправляли на срок не более трёх месяцев. Ну да на месте разберусь.