Глава 16. Штрафник.

— Становись! Смирно! Слушать сюда!— конец октября в этих местах, конечно, не то, что где-нибудь на севере, но тоже не балует особым теплом, особенно если ты стоишь в строю, а очень даже свежий ветер пытается залезть тебе под куцую шинель,— Я представитель особого отдела 8-ой воздушной армии Сталинградского фронта, капитан госбезопасности Голец.

Да, уж. Как говорится, сходил за хлебушком. Это вам не 21-ый век с его адвокатскими конторами в каждой подворотне и судебной тягомотиной, тянущейся по несколько лет. Тут пролетарский суд, суровый, но справедливый, работает быстро, а уж военный трибунал и подавно. Таких горемык как я набралось общим числом пять душ. Два лётчика и трое технарей и с нами сопровождающий от НКВД в звании лейтенанта. Ехали мы от Москвы до безымянного полустанка в волжской степи почти четверо суток. Мда, в своё время я от столицы до Волгограда на поезде доезжал в худшем случае за сутки, это если с остановками чуть ли не у каждого столба. Хорошо хоть ехали с некоторым комфортом.

Нашему сопровождающему, судя по всему, дали приказ доставить нас до определённого пункта, и крутись при этом как хочешь. Вот он и крутился. Договорился, пользуясь своими полномочиями, чтобы нас посадили в вагон, в котором на фронт везли тюки с сеном. С одной стороны хорошо, что относительно мягко, а с другой нельзя было пользоваться огнём в любом виде. То есть ни покурить, ни воду вскипятить. И если от запрета первого я, как некурящий, не страдал, то вот второе очень огорчило. Питаться всухомятку как-то не очень хотелось. А ещё я сильно переживал за своих девчонок и мысленно ругал себя за свою несдержанность. Надеюсь то, что произошло со мной, на них не отразится, да и ребята из эскадрильи не дадут им пропасть. Хуже всего было то, что я так и не успел оформить на Свету свой денежный аттестат. Правда не знаю, остался бы он действительным в связи с моей судимостью и отправкой в штрафную эскадрилью.

Похоже сено на фронте было не самым необходимым грузом, поэтому мы подолгу стояли на станциях и полустанках, пропуская идущие к фронту эшелоны с техникой и личным составом и встречные санитарные поезда. Несколько раз наш вагон перецепляли к другим составам, но на скорости передвижения это никак не отразилось. Зато появилась возможность на станциях разжиться кипятком, а пару раз и полноценным горячим обедом. Наш сопровождающий не стал строить из себя крутого начальника, а брал одного из штрафников-техников и с ним отправлялся на поиски чего бы пожевать. Сам он так же питался вместе с нами. Единственное, это он просил не выходить из вагона. Да и куда мы пойдём, если все наши сопроводительные документы находятся у него в планшете, с которым он ни на секунду не расстаётся. Нам без документов дорога лишь до ближайшего патруля, а после опознания как штрафников, до ближайшей стенки. Ну а на остановках лейтенант выводил из вагона страждущих, чтобы они могли всласть покурить, а заодно освободить от содержимого дальнего предка биотуалетов будущего, именуемого здесь неблагозвучным словом параша.

Пока ехали до места назначения успели перезнакомиться друг с другом. Ха, все как один раздолбай на раздолбае. Один техник, находясь в карауле, решил от скуки развлечься стрельбой по воробьям и пальнул из винтовки по пролетающему мимо птаху. Птичке то ничего, а вот находящийся далее на линии огня склад авиабомб взлетел на воздух. И хорошо ещё никто не пострадал, да и боеприпасов на складе было не много, но для трибунала этого вполне хватило. От расстрела спасло лишь то, что спец он был, что называется, от бога и мог буквально оживить любой мотор. Ещё один техник поленился профильтровать моторное масло и в итоге у бомбардировщика вскоре после взлёта заклинило один из двигателей. Боевое задание было сорвано, а дальше трибунал и наша тёплая компания. Третьим оказался оружейник, который позабыл заправить снарядную ленту в авиапушку. Я могу только представить, какими словами крыл его лётчик, оказавшийся в самой гуще воздушного боя на практически безоружном истребителе. Как рассказывал сам виновник, пилот сразу после приземления выскочил из кабины и пол часа гонялся за ним по взлётному полю, паля из пистолета. Повезло, что мимо. Мой коллега оказался лётчиком-штурмовиком. Капитан Котик. Фамилия у него такая. Отмечали чей-то день рождения, а тут команда на вылет. Ну он в дупель пьяный мало того, что на взлёт решил идти поперёк полосы, так ещё и въехал шасси своего "ильюшина" в канаву. В итоге шасси и винт в щепки, штурмовик выбыл из строя, а любителя застолий взяли под белы рученьки и отправили в штрафники.

Представился и я. Услышав мою фамилию все на мгновение застыли, а Котик, подобрав упавшую челюсть, лишь смог произнести;— Да ну, нах...

Как я уже говорил, благодаря пропаганде обо мне знали, наверное, все в Советском Союзе и очень многие в Англии и Америке. Рассказал без утайки за что сюда попал. Проняло, по моему, даже лейтенанта госбезопасности.

Как бы там ни было, но наша железнодорожно-фуражная эпопея закончилась. Высадились мы на одиноком полустанке и отправились к покосившейся будке в поисках попутного транспорта. Потом ещё больше часа тряслись в кузове полуторки и вот, наконец-то, прибыли к месту то ли службы, то ли отбывания наказания. Сопровождающий лейтенант сдал нас на руки в местный особый отдел, молча кивком попрощался с нами и отправился в обратный путь. По моему он нам даже завидовал. Мы будем бить врага, а ему предстояла дорога обратно в тыл. Ну да служба у него такая. Кто знает, может и на его долю хватит военного лихолетия.

И вот мы стоим в нашем маленьком строю и слушаем, что нам вещает представитель особого отдела 8-ой воздушной армии Сталинградского фронта, капитан госбезопасности Голец.

— Вы все здесь потому, что совершили либо тяжкий проступок, либо преступление,— в мой огород камень,— Но Родина дала вам ещё один шанс искупить свою вину и вернуться в строй с честным именем. Для этого от вас требуется беспрекословное подчинение приказам командиров и качественное выполнение поставленных боевых задач. Запомните раз и навсегда; здесь нет такого понятие как невозможность выполнить задачу. Отказ от выполнения боевого задания — расстрел! Невыполнение по какой-либо причине боевого задания — расстрел! Теперь что касается техников. Отказ техники по вашей вине, если он не привёл к каким-либо последствиям наказывается пятью вылетами в качестве бортстрелка. В среднем у нас стрелок живёт три вылета. Так что думайте. Если отказ техники приведёт к более серьёзным последствиям, то либо расстрел, либо отправка на 10 лет в лагерь. Любые пререкания с командирами из числа постоянного состава[69] наказываются кабиной стрелка на пять вылетов. Это касается всех, включая пилотов. Забудьте кем вы были раньше. Здесь и сейчас вы рядовые штрафной эскадрильи. Здесь для вас нет товарищей. Обращаться к командирам из постоянного состава либо гражданин начальник, либо гражданин и далее по званию. И помните, я слежу за каждым вашим шагом, за каждым словом.

Затем к нам вышел наш непосредственный командир. А я стоял и не отводя взгляда смотрел на него. Командиром штрафной эскадрильи был ни кто иной как капитан Мартынов. Тот самый Сашка, которого я прикрывал в небе в 41-ом году, когда только-только осознал себя в этом времени. Сейчас он слегка прихрамывал на левую ногу. Он меня тоже узнал и лишь слегка прикрыл глаза, как бы говоря, что, мол, всё потом.

— Ну, здорово, чертяка!— Мартынов крепко обнял меня,— Жив, бродяга! А я тут гадаю ты это или не ты. В документах смотрю твоя фамилия и имя. Я же думал это тёзка твой, а потом вышел и по-началу даже глазам не поверил. Ты как здесь оказался?

От такого напора я даже вначале опешил. Не успел ответить, как Мартынов обернулся к находившемся здесь же в блиндаже командирам; — Вот, товарищи, знакомьтесь. Майор Копьёв, дважды Герой Советского Союза, больше сотни сбитых.

— Бывший майор,— бросил без всякой эмоции находящийся здесь же особист. Просто констатировал факт.

— Ты это, товарищ капитан, брось,— Мартынов обернулся к особотдельцу,— Илья меня в 41-ом прикрывал, от смерти спас, один против десяти фрицев вышел и победил. Я просто уверен, что это какая-то ошибка, что он оказался здесь.

— Да нет никакой ошибки, гражданин капитан. Осужден по статье 139 УК РСФСР, убийство по неосторожности. Должен был быть отправлен в лагерь на год, но я не захотел отсиживаться на нарах, как дезертир какой и попросился на фронт искупить свою вину. Трибунал учёл мои заслуги и отправил сюда.

— Так, ты давай вот сюда садись и рассказывай всё подробно,— Мартынов указал мне на скамью,— Кстати, вот познакомься. Это комиссар эскадрильи Борейко Филипп Авдеевич,— он кивнул на сидящего сбоку стола худощавого мужчину с круглыми очками на лице,— Ну, а капитана госбезопасности Гольца ты уже знаешь. Зовут его Яков Андреевич. Мужик он хоть и строгий и суровый, но справедливый,— особист едва заметно хмыкнул.

Ну я и рассказал всё как было без утайки.

— Подожди, майор,— Голец подсел ближе,— Получается, что, если верить тебе, та баба тебя первая ударила и хотела ударить второй раз, но ты перехватил дубину и она от этого упала и ударилась головой, от чего и померла?

— Получается, что так, гражданин капитан,— я сделал вид, что не заметил его обращения ко мне по моему, теперь уже бывшему, званию,— Только кроме меня этого никто подтвердить не может. Свидетелей то не было. Да я и сам виноват. Надо было в первую очередь в особый отдел идти, но я как эту рожу лоснящуюся и довольную увидел, у меня в голове все предохранители повыбивало. Это же Ленинград. Там иной раз на улице люди на встречу попадаются, истощённые как скелеты, везущие за собой саночки с маленькими свёртками из простыни, в которые завёрнуты их умершие от голода дети. А эта мразь продукты, что мы привозили, воровал и за золото продавал. Да ещё и мне долю осмелился предложить. Вот я и не выдержал. Ну а раз такой несдержанный, то за это и буду отвечать.

Когда говорил про истощённых людей в Ленинграде заметил скептический взгляд комиссара. Подошёл к столу, на котором стояли две кружки с уже остывшим чаем и лежало несколько кусков хлеба. Примерно отломил на глаз 125 грамм и отложил в сторону.

— Вот это суточная норма хлеба для детей и иждивенцев,— положил сверху ещё столько же,— А это суточная норма рабочего. И часто кроме хлеба больше есть нечего. Сейчас, конечно, нормы увеличили, но в городе ещё очень тяжело с продовольствием. А ещё учтите, что в этом хлебе вместе с мукой может быть намешана целлюлоза, обойная мучная пыль, отруби, солод, овёс с шелухой,— я посмотрел на сидящих и заворожённо смотрящих на крохотные кусочки хлеба командиров,— Я же когда эту харю сытую увидел, так просто взбесился. Даже про пистолет не вспомнил, а то бы просто шлёпнул гада прямо на месте.

— Знаешь, майор,— особист внимательно посмотрел мне в глаза,— а я тебя понимаю. Я и сам, наверное, не сдержался бы.

— А я вот чего не пойму,— Мартынов покрутил в пальцах карандаш,— Ты же истребитель. Почему тебя к нам, к штурмовикам отправили, а не в истребительную штрафную эскадрилью? Тебя же переучивать надо. Ты на "ИЛах"-то сможешь?

— Да мне как-то выбора никто не давал. Куда направили, там и буду воевать. А что касается смочь, то есть мнение, что советский лётчик может летать на всём, что летает, а в некоторых случаях и на том, что летать в принципе не может, так что не боись, гражданин начальник, смогу.

В блиндаже раздались сдержанные смешки;

— Ты вот что, Илья, давай, когда без лишних ушей, без этих вот, без граждан. По имени-отчеству, если уж на то пошло. Ты как, Яков Андреевич, не будешь возражать?— особист лишь молча махнул рукой.

Так началась моя служба в штрафной штурмовой эскадрильи. Самолёт мне выделили одноместный. Впрочем такими были половина машин. На остальных кустарным способом оборудовали место для стрелка. Кабина смерти. Брони здесь не было от слова вообще и стрелки гибли очень часто. Штурмовик, на первый взгляд, производил неизгладимое впечатление. Весь в заплатках и пятнах от свежей краски. Забравшись в кабину я осмотрелся. Разница с тем "ильюшиным", на котором я летал в 21-ом веке, всё же есть. Да и сама кабина, на мой взгляд, немного потеснее. Или мне это только кажется.

Пошевелил педалями, ручкой управления, пробежался глазами по приборам. Буду надеяться, что ты меня не подведёшь. Я любовно похлопал по верху приборной панели. Не подведи меня, нам с тобой летать долго. Объяснили мне, почему срок нахождения в штрафной эскадрильи не указан. Отчисление из её состава происходит лишь по представлению командира дивизии, к которой она приписана, на основании количества и качества выполненных боевых вылетов. Ну или в следствии естественной, так сказать, убыли. Потери среди штурмовиков были большие, а что уж говорить о штурмовиках — штрафниках, которых чаще других отправляли на боевое задание без истребительного прикрытия. Из 12 машин эскадрильи лишь три остались от прежней матчасти, остальные девять были переданы из других полков взамен выбывших. Понятно, что новые штурмовики шли в строевые части, а нам доставались уже побитые жизнью и противником машины.

Первый вылет на боевое задание состоялся уже на следующее утро. Предстояло нанести удар по зенитным батареям, прикрывающим обнаруженный разведкой склад. Следом за нами идёт строевой штурмовой полк, который и будет уничтожать сам склад, а мы выступаем в роли расчистки пути для них. Ну да нас командованию не особо и жалко. Получил карту, изучил маршрут. Я теперь левый ведомый четвёртого звена. Штурмовики здесь летают тройками. Командир звена бывший старший лейтенант Роман Яковенко. Здесь оказался за трусость. При пересечении линии фронта попал под сильный зенитный огонь и не нашёл ничего лучшего, как вернуться на свой аэродром с неизрасходованным боекомплектом. Как только не побоялся садиться с подвешенными бомбами. От расстрела спас командир полка, походатайствовавший перед трибуналом о направлении в штрафники. Когда меня вчера ему представляли, то он вдруг вытянулся по стойке смирно и первым вскинул ладонь к виску. Молча. Как нам уже было сказано, товарищей здесь нет.

Занимаю своё место в кабине и жду команды на взлёт. Двигатель "ИЛа" уже прогрет и мерно молотит на холостых оборотах. Вот со стороны штаба в воздух взлетела зелёная ракета. Прибавляю газ и выруливаю вслед за ведущим на полосу. Мы взлетаем первыми. Это хорошо. Будет несколько лишних минут, чтобы хоть прочувствовать машину, пока кружимся чуть в стороне от аэродрома, ожидая взлёта остальных штурмовиков. Ну что сказать; утюг он и есть утюг, хоть и с крыльями. Особенно для меня, истребителя. Обзор из кабины тоже, как говорится, не айс, особенно назад. Там его попросту нет. Радовало вооружение. Две 23-мм пушки ВЯ, две 20-мм пушки ШВАК и два 7,62-мм пулемёта, восемь ракет РС-82 или РС-132. Плюс до 600 кг. авиабомб. Правда больше 400 кг бомб брали очень редко. Вот и сейчас у меня под брюхом штурмовика шесть бомб ФАБ-50. Опыт бомбометания у меня хоть и небольшой, но имеется, так что, надеюсь, справлюсь.

Наше звено заходит на цель первым. Мы должны по максимуму вызвать на себя огонь зениток. Соседний полк пытался нанести удар по этим складам, но понёс большие потери, а задачу так и не выполнил. И вот тогда командование решило бросить туда штрафников. То есть нас. Обещали дать в прикрытие истребители, но это не точно.

Линию фронта пересекли на малой высоте на предельной скорости. Почему-то не удивило то, что идём одни, без истребителей. Перед целью набрали тысячу метров. Блин, как же долго он взбирается на такую высоту. Навстречу потянулись трассеры немецких скорострельных зениток. И было их просто до одури много.

— Ольха-2! Атакуй зенитную батарею, ориентир 4. Ольха-3! Твои зенитки левее ориентира 6. Я по центру! Работаем!— ведущий раздаёт указания. Ольха-2 это я.

Высматриваю назначенную мне цель. Вот они, родимые, лупят в белый свет, как в копеечку. Хотя, почему в белый свет? Лупять они по мне и довольно активно. Надо эту активность у них поубавить. Доворачиваю нос в сторону фрицев и выпускаю два РСа. Две дымные стрелы полетели в сторону фрицев. Выпускаю ещё два РСа и добавляю из пушек и пулемётов. На выходе сбрасываю парочку ФАБов.

На развороте осмотрелся. На месте атакованной мной зенитной батареи тишь и благодать. Вот тут как раз тот случай, когда низкая кучность РСов это благо. Зацепило всех, да ещё и бомбы попали точно. Чуть в стороне так же выходил из атаки ведущий. В его сторону тянулись трассеры, но, по счастью, мимо. А вот Ольха-3 внезапно как-то весь вспух и разлетелся на куски. Прямое попадание и, скорее всего, ещё и свои бомбы сдетонировали. Ну, суки, вы сами напросились!

Не обращая внимания на обстрел захожу на цель. Вот они, пара немецких 88-ми мм. зениток. Бьют в сторону подходящей основной группы штурмовиков. Прицеливаюсь и бью оставшимися РСами. Чуть в стороне ведущий так же атакует следующую цель. Повторяю на выходе финт с бомбами и вот тут мне крупно повезло. Очевидно одна из бомб угодила в снарядный погреб, потому что тряхнуло меня не слабо.

— Внимание! Атакуем!— это основная группа заходит на цель. И тут же в наушниках раздаётся,— Внимание! Истребители противника!

Осматриваюсь по сторонам и вижу вдалеке тёмные точки. Вот и злые фрицы пожаловали на лёгкую, как им кажется, добычу. Ну это им только кажется. Истребитель я или погулять вышел? Закладываю насколько возможно крутой вираж, сбрасываю оставшиеся две бомбы на подвернувшийся броневик и иду навстречу немцам.

— Внимание!— опять ведущий группы,— Все в круг! Ольха-2, вернуться в строй!

Непременно вернусь, но чуть позже. На пределе дальности стрельбы беру на прицел одного из "мессеров" и бью короткой очередью из 23-х мм пушек. Не дожидаясь результата чуть доворачиваю и ловлю в прицел следующего и жму на гашетку. Уже на развороте вижу, как с неба к земле тянутся два чёрных дымных шлейфа. Значит попал.

— Ну ни хрена себе,— раздаётся чей-то голос в эфире, а я занимаю своё место в оборонительном круге, в который встали штурмовики.

Немцы, обескураженные мгновенной потерей двух своих камрадов, решили не атаковать ненормальных русских и отвернули в сторону, хотя и далеко не ушли. На одном из витков круга в прицел вновь попадает важеский самолёт. Ну не буду же я просто так круги нарезать. Опять жму на гашетку. Раздаётся короткая очередь и пушки ВЯ смолкают. Всё, кина не будет, электричество кончилось, то есть снаряды. Впрочем и те, что были, не ушли в молоко. Ещё один фриц лишившись крыла закувыркался к земле.

Окончательно деморализованные немцы порскнули в разные стороны, но в основном туда, откуда прилетели. Под это дело и мы потянулись на свой аэродром, а навстречу уже шли к цели штурмовики соседнего полка. Под прикрытием истребителей. Я чуть подотстал, чтобы в случае чего прикрыть своих, хотя бы отпугнуть наглых немцев. Ко мне чуть сзади и сбоку пристроился "Ил" Яковенко. Так, стоп. Это моё место ведомого, а он должен идти впереди. Поравнялся с самолётом Романа и жестом показал ему, чтобы шёл вперёд. В ответ он лишь покачал головой. Так и шли с ним до самой линии фронта. Я-ведущий, он-ведомым. Немцы нас не преследовали. Уже на подходе к передовой заметил, как основная группа начала заходить на немецкие позиции, поливая их из всех стволов.

— Со снарядами возвращаться нельзя,— пояснил по рации Яковенко,— так что ищи цель и добивай то, что у тебя осталось.

Блин, а дальше что, пустым идти? А если "мессеры"? Они же нас пожгут всех как в тире. Но со своим уставом в чужой монастырь не лезут. Потом поговорю с Мартыновым на эту тему, а пока замечаю чуть в стороне миномётную батарею и расстреливаю по ней все патроны, что остались. Думаю немцам будет достаточно.

На аэродром садились последними. Зарулил на стоянку и только сейчас обратил внимание, что я весь насквозь мокрый, включая зимний комбинезон. Винт остановился неподвижно, а я, устало откинувшись на бронеспинку, сдвинул фонарь назад и снял с головы мокрый шлемофон. Пот тёк с головы в три ручья.

— Товарищ майор, вы как?— в кабину заглянул взволнованный механик.

— Сдурел? Смотри, Голец услышит или узнает, он тебе и товарища и майора покажет во всю широту своей души.

— Так я же уважительно,— ни чуть не обиделся механик,— вас вон как потрепало,— он кивнул куда-то в сторону.

Я выбрался из кабины и буквально офонарел. Фюзеляж и крылья в нескольких местах обзавелись пробоинами. А я в бою и не почувствовал попаданий. Не успел я спрыгнуть с крыла на землю, как к самолёту подбежали остальные лётчики. Мне все плечи и спину обхлопали.

— Что здесь происходит?— из-за хвоста моего штурмовика вышли Мартынов и Голец.

— Гражданин капитан!— вперёд вышел командир первого звена, тоже в прошлом майор, Егоров,— Задание выполнено, склады уничтожены. В ходе выполнения боевого задания погиб лейтенант Григорович,— мёртвых можно не бояться называть по званию. Они уже искупили свою вину кровью.

— Это точно?— вмешался Голец,— Вы лично видели его гибель? Есть ли вероятность, что он выжил?

— Все видели, гражданин капитан госбезопасности,— ответил Егоров,— шансов на то, что он выжил нет. Прямое попадание зенитного крупнокалиберного снаряда и детонация своих бомб.

— Ясно. Изложите потом всё письменно в рапорте. А здесь зачем собрались?

В этот момент к Мартынову подскочил старший техник;— Товарищ капитан,— ему можно так обращаться, он из постоянного состава,— все самолёты проверены, БК отстрелян полностью.

— Принято,— Мартынов кивнул,— Свободны. Есть ещё что-то?— это уже Егорову.

— Так точно! При выполнении задачи была попытка немецких истребителей атаковать нас. Пилот Копьёв точным огнём сбил вначале два "мессера", а потом, когда мы встали в оборонительный круг, сбил ещё одного. Немцы от атаки отказались.

— Свидетели есть?— опять Голец.

— Только мы. Может ещё из строевого полка видели или если потом собьют кого из немцев и через них подтвердят.

Уже когда расходились Голец хмыкнул чуть слышно ;— Истребитель.

В этот день совершили ещё два боевых вылета на штурмовку позиций немцев. Мне наскоро залатали пробоины и я поучаствовал в них. Отработали спокойно, а в крайний вылет так и вообще под прикрытием звена истребителей. Вечером выбрал момент и поговорил с Мартыновым по поводу боекомплекта. Попросил разрешения оставлять себе немного, чтобы в случае чего можно было отбиться от немецких охотников. Мартынов, в свою очередь, переговорил с Гольцом и мне дали добро.

19 ноября 1942 года началось наступление Красной армии. Операция "Уран" шла полным ходом. Мы активно участвовали в ней, нанося удары по немецким позициям, артиллерийским батареям и танкам. 23 числа в района Калача замкнули кольцо, отрезав немецкую 6-ю армию от основных сил.

Нам изменили штатное расписание и теперь мы летали парами. Я стал ведущим, а Роман Яковенко моим ведомым. Мы буквально по головам у немцев, румын и итальянцев ходили, выискивая и уничтожая всё, что было похоже на склады, скопления живой силы и техники противника. Наносили бомбо-штурмовые удары по немецким аэродромам внутри кольца окружения. Выработали свою тактику. Наша пара атаковала первой и я с дальней дистанции расстреливал зенитки немцев. Выпустив все РСы и отбомбившись мы набирали высоту и сверху прикрывали своих товарищей. Пару раз удалось сбить подвернувшиеся под горячую руку немецкие транспортные Ю-52. В первый раз, когда штурмовали аэродром в Басаргино и мы, отбомбившись, пошли в набор высоты, к нам навстречу из облаков неожиданно вывалились три "юнкерса". Я чисто на рефлексах нажал на гашетки и...ослеп. Транспортник вдруг превратился в ослепительную вспышку. Похоже вёз горючее. Проморгавшись развернулся и мы с Ромкой сожгли и два оставшихся "юнкерса". Второй раз завалили пару только что взлетевших и набирающих высоту фрицев.

Накануне нового, 1943 года возвращались с боевого задания. Мы с Яковенко как всегда чуть выше и в стороне. Только пересекли линию фронта, как обнаружили идущие в нашем направлении километров в трёх от нас группу самолётов. Приблизившись хорошо их рассмотрел. Немецкие пикировщики Ю-87, 8 штук, почти полный штаффель. Идут как на параде и без истребительного прикрытия. Ну это уже наглость и от неё надо лечить. Хирургически.

Даю Ромке команду "Делай как я" и выпускаю шасси. У нас это приём называется "обуть лапти". Так Ил-2 становится визуально похожим на немецкий "лаптёжник". Сблизились с замыкающими самолётами противника и открыли огонь. По моему немцы сразу и не поняли, кто их убивает. Два "юнкерса" пошли в своё последнее пике, а мы, убрав шасси, атаковали следующих. Сбили ещё по одному, прежде чем немцы опомнились и, сбросив в чистое поле свой груз, перевернулись через крыло и сорвались вниз, удирая от нас. Преследовать их мы не стали. Топлива осталось маловато для этого. А на следующий день за мной пришли.

Меня вызвали в штабную землянку. Подходя к ней я увидел, что рядом стоит выкрашенная извёсткой в белый цвет "эмка". Похоже кого-то принесло к нам.

Войдя в землянку увидел, помимо находившихся там Мартынова и Гольца, ещё одного гостя с петлицами майора госбезопасности.

— Гражданин капитан, рядовой Копьёв по вашему приказанию прибыл,— при постороннем по всей форме доложился я.

— Вы ведь раньше были майором, рядовой Копьёв?— гость смотрел на меня так, словно пытался взглядом прожечь дыру.

— Да, был, гражданин майор.

— И летали на истребителях?

— Да.

— Почему Вас, тогда, отправили отбывать наказание сюда, а не в истребительную часть?

— Этого я не знаю, гражданин майор. Куда направили, там и воюю.

— И хорошо воюете?

— Рядовой Копьёв за время нахождения в составе эскадрильи зарекомендовал себя исключительно с положительной стороны,— вмешался в разговор Мартынов,— Дисциплинирован, в бою действует смело и умело. На штурмовике сбил семь вражеских самолётов, в том числе три истребителя. Командованию направлено ходатайство об освобождении рядового Копьёва, как своими действиями искупившего вину.

— Вы вчера сбивали немецкие самолёты, гражданин Копьёв? Расскажите, как это произошло.

— Возвращались с боевого задания и обнаружил идущих к нам в тыл немецких пикировщиков. Принял решение с ведомым атаковать их и заставить сбросить бомбы в поле. В результате сбил два Ю-87 и столько же сбил ведомый. Остальные немцы сбросили бомбы и повернули назад. Преследовать возможности не было, так как топливо было на исходе.

— Вы знали, что находится под вами?— взгляд майора стал подобен стальному клинку.

— Нет. Видел только какие-то строения, несколько автомашин и больше ничего.

— Ну что же, можете идти, гражданин Копьёв.

Я развернулся и вышел. И к чему были все эти расспросы? Ёжась от пронизывающего ветра отправился к себе в землянку. Сегодня завьюжило и полётов не будет. Примерно через час меня снова позвали в штаб. Гость уже уехал. За столом сидели лишь Мартынов, комиссар и Голец.

— Мда, заварил ты кашу, майор,— Голец встал, подошёл к висящей на потолке керосиновой лампе, приподнял стеклянную колбу и прикурил.

— А что случилось-то?— я вообще не понимал, что происходит.

— Сбитый тобой "юнкерс" упал прямиком на блиндаж, в котором в тот момент находился член Военного Совета фронта Хрущёв. Все кто там был погибли. Так что пока идёт разбирательство, приказано тебя от полётов отстранить и взять под стражу. А так как гауптвахты у нас нет, то будем считать, что под стражей ты будешь находиться в своей землянке. Так что сиди там и не высовывайся.

Я шёл к себе и мысленно офигевал. Нет, я конечно понимал, что своим появлением здесь, в этом времени, уже изменил ход истории. Это было заметно во время обороны Москвы, полюс уничтоженный Манштейн, но тут уже совсем другое дело. Как там было? Бабочка Брэдрери? А тут я не бабочку, тут я целого птеродактиля затоптал. Хотя я и бабочек этих перетоптал уже более чем предостаточно.Теперь уже точно можно быть уверенным, что ход Истории изменится. И Бог весть, куда она теперь вывернет.

Под стражей меня продержали неделю. Всё по-честному. Даже часовой у входа в землянку стоял. А через неделю Мартынов сказал, что хватит мне разлёживаться, пора и честь знать. А значит вперёд, на вылет. Вновь начались боевые будни.

Следующие две недели слились в каком-то калейдоскопе. Мы летали почти без перерыва, уничтожая немецкие танки, пытающиеся прорваться к окружённой в Сталинградском котле 6-ой армии под командованием Паулюса. Не знаю, кто командовал немцами вместо Манштейна, но дрались они отчаянно и пёрли напролом. А мы несли потери. Из того состава, что был на момент моего прибытия в эскадрилью, осталось лишь четыре пилота. Я, Котик, Яковенко и бывший лейтенант Мамчур. Последний был просто безбашенный, прилагая все силы, чтобы вернуться обратно в строевую часть. Из тех, кто выбыл, лишь один был отчислен из состава штрафной эскадрильи, как искупивший свою вину успешными боевыми вылетами. Остальные семеро погибли. Но свято место пусто не бывает и вместо них присылали новых залётчиков.

Круговорот штрафников в природе, вернее на фронте.

12 января 1943 года пришло радостное сообщение о прорыве накануне блокады Ленинграда[70]. Войска Ленинградского и Волховского фронтов полностью освободили южный берег Ладожского озера и выбили немцев из Шлиссельбурга. У Ленинграда появилась сухопутная связь с остальной страной. И пусть пробитый с таким трудом коридор составляет в ширину лишь 8-10 километров, но я то знал, что уже через считанные дни там будет проложена железнодорожная ветка, по которой под постоянным артобстрелом пойдут эшелоны с продовольствием в измученный город. Эх, как там мой девочки? Соскучился неимоверно. И писем нам, штрафникам, ни писать, ни получать не положено.

Вернувшись из очередного вылета я кое-как выбрался из кабины и лишь присвистнул, увидев здоровенные рваные пробоины на крыльях и сзади в фюзеляже. Потрепали нас немецкие зенитки как Тузик грелку.

— Товарищ майор! Вас срочно вызывают в штаб!— подбежавший адъютант командира эскадрильи, из постоянного состава, молодцевато вскинул ладонь к шапке.

— Ты какой белены объелся, меня так называя?— лениво спросил я. Сил не было даже просто думать. Хотелось рухнуть прямо в снег и там затаиться в обмороке. Часа по 4 на каждый глаз.

— Ну мне как приказали, так я и передал,— расплываясь в улыбке ответил адъютант, в звании младшего лейтенанта.

Что-то, какая-то искорка, шевельнулась в груди и я отправился вслед за своим провожатым.

В землянке, неожиданно для меня, находился уже знакомый мне майор госбезопасности. Стоило мне войти, как Мартынов, а вместе с ним и все остальные встали.

— Товарищ гвардии майор!— командир эскадрильи одел шапку и приложил ладонь к виску,— разрешите поздравить Вас со снятием судимости и возвращением воинского звания и всех наград.

Комок подкатил к горлу, а в углу глаза что-то предательски защипало. Я медленно поднял раскрытую правую ладонь в ответном воинском приветствии и, кашлянув, чтобы сбить комок в горле, хрипло произнёс;— Спасибо, ТОВАРИЩИ! СЛУЖУ СОВЕТСКОМУ СОЮЗУ!

Ну а потом, когда Мартынов помог мне закрепить майорские петлицы (награды ждут меня в Москве в штабе ВВС), приехавший майор, представившийся как Гольдберг Ефим Абрамович, рассказал мне интересную историю.

Началось всё с того, что его заинтересовало то, что лётчика-истребителя вдруг отправили в штурмовую штрафную эскадрилью. Гольдберг начал наводить справки и тут вскрылась очень интересная история.

— Вы, товарищ майор, знакомы с капитаном Тарченко Иваном Яковлевичем?

— Впервые слышу о таком,— удивился я.

— И не помните о нём? Когда он был ещё в звании лейтенанта и служил в штабе авиадивизии, в которой вы начинали службу?

Я напряг память, но так и не смог вспомнить такого, о чём и сказал.

— А вот он вас запомнил и не забыл,— усмехнулся майор,— Вы ему знатного леща отвесили в курилке у штаба. Помните этот случай?

И я вспомнил. Лейтенант, который наехал на меня за нарушение формы одежды, когда я с перевязанной головой ждал у штаба Гайдара.

— Ну, вижу, вы тоже вспомнили. Ну так вот, этот лейтенант двигался по служебной лестнице и в конечном счёте стал капитаном и начальником одного из отделов в управлении кадров ВВС РККА. И когда ему на стол попало ваше личное дело с направлением в штрафную эскадрилью, он изменил истребительную на штурмовую. Такая вот мелочная месть с его стороны. За совершённый подлог капитан разжалован в рядовые и отправлен в штрафную роту.

А потом в штабе ВВС решили ходатайствовать о пересмотре моего дела. Это поручили всё тому же Гольдбергу, раз уж он взялся. Майор отправился в Ленинград, чтобы восстановить всю картину. Оказывается свидетель моей драки с интендантом и его женой всё же был. Им оказалась военфельдшер, которая как раз в тот момент проезжала мимо в санитарном автобусе. Она прекрасно видела, как женщина со всего размаха ударила военного палкой по голове и размахнулась во второй раз, но военный успел перехватить её оружие, отчего она упала и больше не встала. Сразу она рассказать о случившемся не могла, так как ей пришлось сопровождать раненых на Большую землю, да и видела она, как к месту происшествия сбежались люди. А когда вернулась, то уже и забыла обо всём. Однако, когда майор начал опрашивать свидетелей, она об этом узнала и сама к нему пришла и всё рассказала. Таким образом получалось, что смерть Кучумовой была в следствии несчастного случая и меня признали невиновным.

А я слушал и поражался. Две! Две недели потребовалось на то, чтобы провести расследование. И это без всяких компьютеров, баз данных, просмотров записей камер видеонаблюдения и прочего. А ведь пришлось мотаться от Сталинграда до Москвы, потом в Ленинград и обратно в Сталинград. Вот вам и технический прогресс 21-го века.

Стоило лишь особисту закончит свой рассказ, как затрещал стоящий в углу телефонный аппарат.

— Капитан Мартынов у аппарата. Так точно, товарищ полковник,— Мартынов какое-то время слушал, что ему говорят,— Слушаюсь, товарищ полковник. Приказ понял.

Мартынов положил трубку и повернулся к нам; — Из штаба армии приказали прекратить нанесение ударов по немецким войскам внутри кольца окружения. Фельдмаршал Паулюс отдал приказ вверенным ему войскам прекратить огонь и капитулировать и сам сдался в плен.

На следующий день утром я уже собирался ехать в особый отдел Сталинградского фронта, чтобы там получить документы, когда внезапно объявили построение. В эскадрилью приехал представитель командования 8-ой воздушной армии, к которой мы относились, в звании полковника. Он зачитал приказ командующего армией, в котором говорилось, что за умелые действия, за мужество и героизм всему переменному личному составу эскадрильи, который находится здесь месяц и больше, объявлена амнистия. Это касается как лётчиков, так и технического персонала.

С этим полковником я и доехал до штаба фронта, где находился особый отдел.