Глава 19. Накануне "Цитадели".

То, что скоро на фронте должно произойти что-то серьёзное чувствовал не только я, со своим послезнанием, но и все остальные. Интенсивность воздушных боёв всё возрастала. Ко всему этому вскрылась серьёзная проблема. Из-за низкого качества используемой в производстве древесины, а так же клея и красок на многих самолётах обнаружили растрескивание и отставание обшивки. Произошло несколько катастроф. Была проведена проверка технического состояния авиапарка, в результате которой сотни самолётов оказались не пригодны к полётам. В основном это касалось истребителей Яковлева. И это накануне немецкого наступления. Аналогичная картина, хоть и не в таких масштабах, была и во 2-ой воздушной армии, действующей южнее Курска.

Вот что мне нравится в этом времени, так это то, что возникшие проблемы решаются молниеносно, без тягомотины различных согласований, уточнений, новых согласований, согласований уже согласованных уточнений и так далее. Уже через три дня после поступления в Ставку сигнала о возникшей проблеме начали прибывать заводские ремонтные бригады, которые незамедлительно приступили к работе.

В связи с возникшей ситуацией нам работы прибавилось. Приходилось компенсировать выбывшие по техническим причинам самолёты увеличением количества боевых вылетов. Разработали мы и тактику совместных действий с "лавочкиными". Теперь при перехвате вражеских бомбардировщиков мы брали их на себя, а "Ла-5" занимались истребительным прикрытием.

Вообще, от применения нами летающего радара немцам стало довольно кисло. Контролируя воздушное пространство командование получило возможность точно наводить истребители на перехват самолётов противника. Куда бы ни сунулись немцы, практически везде их уже ждали.

Естественно, что наличие у русских странного самолёта не осталось без внимания немецкой разведки. Попытки с земли подобраться к нашему месту базирования провалились. Ну так ещё бы. Тут едва ли не под каждым кустом сидели бойцы НКВД, усиленные бронеавтомобилями. Несколько попыток авианалётов так же были отбиты как нашей авиацией, так и зенитной артиллерией, которой вокруг было, мягко говоря, не мало. Тогда немцы решили нанести точечный удар.

С аэродрома вблизи Белгорода взлетела группа из восьми пикировщиков "Ю-87" с прикрытием из шести "мессеров". Одновременно немцы нанесли бомбо-штурмовой удар по нашим позициям на линии фронта и по нескольким аэродромам севернее Белгорода. Под этот шум ударная группа пересекла линию фронта и на малой высоте устремилась в нашу сторону.

Возвращающийся с патрулирования "Пе-8ВР" засёк их, когда они были над Обоянью. До нас им осталось чуть больше 50-ти километров. Объявил тревогу и поднял в воздух звено "кобр", которым командовал Гуладзе, и два звена "Ла-5". При этом одно звено, под командованием Кожедуба, направил в обход, чтобы он не дал уйти тем, кто уцелеет у нас. Немцев перехватили уже на подходе к аэродрому.

Птенцов Геринга порвали как Тузик грелку. Нам с Силаевым оставалось лишь кружить над побоищем и контролировать, тяжко вздыхая при этом. Мне даже не пришлось вмешиваться. С первого же захода на встречных курсах "кобры" свалили четырёх "лаптёжников", а "лавочкины" двух "мессеров". Однако на немцев это, казалось, не произвело никакого впечатления. Они всё так же пёрли к цели. Камикадзе, блин, тевтонского разлива. Развернувшись, звено Дункана завалили ещё двух "юнкерсов", прежде чем оставшиеся два решили не искушать судьбу и, вывалив свой груз куда придётся, попытались уйти. Ага, счаззз! Так им это и дали сделать. Ещё один заход и на земле добавилось два костра. Им даже не надо крестов на могилы, сойдут и на крыльях кресты. "Лавочкины" сожгли одного и сильно повредили второго "мессера". Немец пошёл на вынужденную посадку. Ну пусть попробует. Уверен, внизу его примут с распростёртыми объятиями. Оставшаяся четвёрка фрицев рванула в сторону линии фронта. Одному не повезло, его настиг снаряд из 37 мм. авиапушки одной из "кобр" на дистанции, когда немецкий лётчик уже почувствовал себя в безопасности. Похоже снаряд угодил в бензобак, так как немец взорвался в воздухе. Идущий чуть в стороне "мессер" вдруг пошёл в плавный вираж с небольшим набором высоты и от него отделилась фигурка лётчика, хотя, насколько я мог видеть, по нему никто не стрелял. Может до этого получил повреждение? Связался с землёй и передал координаты прыгуна.

— Зверь-1!— вызываю по радио Кожедуба. Кстати, позывной не я придумал. Такой ещё в Раменском присвоили, но, чувствую, это навсегда,— К тебе двое недобитков идут. Встреть.

— Принял, Тринадцатый. Недобитков добьём,— Кожедуб доволен. Любит подраться в небе.

Мы уже сели и я прошёл на КП, чтобы узнать обстановку, когда на связь вышел Кожедуб.

— Здесь Зверь-1! Точка (позывной нашего КП), предупредите зенитчиков, чтобы не пальнули. Я тут гостинчик веду. А то сюрприз попортят.

— Здесь Тринадцатый!— беру в руки микрофон,— Зверь-1, объясните, что за гостинец и что за сюрприз?

— Да фриц никак не пожелал сбиваться, вот я и решил его к нам притащить. Вёрткий, собака! Сделаю из него чучело и у входа в землянку поставлю, мышей отпугивать,— Кожедуб весело хохмит.

Связался с зенитчиками и предупредил их. Вскоре показался "мессер" позади которого шла пара "Ла-5". Ещё одна пара пошла на посадку, показывая немцу, куда ему следует садиться и заруливать. Немец выполнил всё в точности и вот из откинутого вбок фонаря на землю летит пистолет, а пилот встаёт в кабине с поднятыми вверх руками.

Когда я увидел документы пленного немецкого лётчика, то у меня натуральным образом отпала челюсть. Лейтенант Эрих Альфред Хартман[83], награждён Железными крестами 2-го и 1-го класса, считается наиболее результативным пилотом-истребителем за всю историю авиации, одержав 352 воздушные победы. Вернее считался там, в другом времени. А здесь он отлетался. Здесь у него все шансы стать лучшим и результативным лесорубом где-нибудь в сибирском лагере. И, что характерно, приземлил его лучший советский ас Иван Кожедуб. Правда лучший тоже в том, другом времени, но и здесь у него есть все шансы.

Но и это были ещё не все сюрпризы. Из допроса Хартмана узнали, что они сопровождали группу пикировщиков, которой командовал...Ганс-Ульрих Рудель[84]. Тот самый Рудель, сбросивший 1000-килограммовую бомбу на линкор "Марат" в Ленинграде, которая попала в орудийную башню главного калибра и вызвала взрыв погребов и частичное затопление корабля. По словам Хартмана, Рудель погиб в первые же секунды боя. Мда, топчу "бабочек" целыми стаями.

Написал представление на Кожедуба на звание лейтенанта и награждение орденом Красного знамени. Заодно засел за отчёты о боевой работе. Рядом сидел и, что называется, скрипел пером Гайдар. Во время допроса Хартмана я аккуратно подвёл его к вопросу, знает ли он о предшествующей деятельности Руделя. Во время рассказа он и упомянул о Ленинграде и о линкоре "Марат". Ну а Гайдар уцепился за это и теперь писал очерк о настигшем немецкого аса возмездии.

Кстати, о Гайдаре. Я несколько раз замечал, что он частенько, особенно по вечерам, сидит какой-то печальный. Как-то подсел к нему.

— Что взгруснулось добру молодцу? Аль кручина какая одолела?— шуткой попытался несколько расшевелить его.

— Родина моя тут, рядом,— Гайдар вздохнул,— Я же родом из Льгова. Отец с матерью преподавали в начальной школе для детей рабочих и мы жили в квартире при ней. Это потом уже, когда мне было пять лет, мы переехали под Сормово и через год в Горький, он тогда ещё Нижним Новгородом был. А сейчас вот тоска что-то навалилась. Родные места, как ни как.

— А знаешь, друг мой Аркадий,— сказал я после недолгих размышлений,— а бери-ка ты машину с водителем и съезди навестить родные места. Город совсем недавно освободили и людям, особенно детям, будет приятно, что их знаменитый земляк о них не забыл. Документы тебе выпишем, чтобы всё как положено было, и вперёд. Тут по прямой километров 70 будет. Ну, по дороге, понятно, и все сто. Так что даю тебе краткосрочный отпуск сроком на трое суток.

Гайдар вернулся из Льгова довольный. Школа, как и квартира, где он жил с рождения, не пострадали. Прямо там, в школе, организовали его встречу с детьми, где он с удовольствием пообщался с ними. Представляю, как рады были дети увидеть любимого писателя, а его действительно любили. Да не просто писателя, а ещё и с голубыми петлицами авиатора.

В конце июня меня срочно вызвали в Москву. Причину вызова не объяснили, но приказали вылететь без промедления. И это в то время, когда со дня на день начнётся немецкое наступление, да и уже сейчас интенсивность воздушных боёв всё нарастала и нарастала. Настолько, что мы начали нести потери. За месяц мы потеряли двух лётчиков на "Ла-5" убитыми и четыре самолёта, из которых один это "кобра". Гоч словил плюху от "фоккера". Хорошо хоть сам отделался лишь парой царапин, да едва не налетел на стабилизатор, когда выбросился с парашютом из горящей машины. На остальных истребителях эскадрильи тоже хватало отметин от немецких пуль и снарядов. И вот в такое время я на "Дусе" в качестве пассажира вылетел в столицу.

Вот кого я не ожидал увидеть в кабинете Сталина, так это айр-маршала Ли-Мэллори. Кроме него и самого Сталина здесь же присутствовали нарком иностранных дел Молотов, нарком внутренних дел Берия и посол Великобритании в СССР Арчибальд Керр. Ну и, как я понял, переводчик и фотограф. Хотя переводчик это, скорее, для тех же англичан и Берии. Во всяком случае, как я узнал ещё там, в будущем, Сталин довольно не плохо знал английский, хотя и не подавал вида, и это знание во время переговоров с союзниками давало ему некоторую фору во времени, чтобы обдумать сказанное. Не ожидал я и того, что произошло после моего доклада о прибытии и взаимных приветствий.

— Сэр!— начал Ли-Мэллори,— Я здесь нахожусь по поручению Её Королевского Высочества принцессы Елизаветы. Её Королевское Высочество выразила сожаление, что такой прославленный рыцарь-воин не имеет своего рыцарского меча и поэтому, в знак признания Ваших воинских заслуг, она поручила мне вручить Вам, сэр рыцарь Копьёв, этот меч,— из-за его плеча вышел посол Керр, держа в руках продолговатый предмет, завёрнутый в красный бархат. Айр-маршал бережно принял его у посла и, развернув, с лёгким поклоном вручил мне меч в ножнах.

В этот момент я, что называется, подвис. Вот никак не ожидал я такого алаверды от английской принцессы. Однако не принять нельзя. Это уже дело государственное. Поэтому со всем возможным почтением беру в руки меч. А ничего так подарочек. Вынимаю его из ножен. На отполированном до зеркального блеска обоюдоостром лезвии, длиной чуть меньше метра, с обеих сторон гравировка. " Храброму рыцарю, отважному лётчику-истребителю, гвардии майору Красной Армии Копьёву в знак признания его воинских заслуг от принцессы Елизаветы". С одной стороны на русском, а с другой стороны на английском языках. Я приложился губами к клинку и вернул его в ножны.

— Сэр айр-маршал!— обратился я к Ли-Мэллори,— Прошу Вас передать Её Высочеству, что этот меч будет обращён исключительно против нашего общего врага и любых других сил зла.

После недолгих обменов любезностями англичане с фотографом откланялись и мы остались в кабинете одни.

— Видал, Лаврентий, какие у нас орлы,— Сталин кивнул в мою сторону,— Он там в Англии уже с принцессой умудрился познакомиться, что она ему такие подарки шлёт.

— Может ты, майор, рановато женился?— Берия, видимо, тоже решил поддержать шуточный тон хозяина кабинета,— А то так бы с английским королём породнился.

— Я свою жену и дочку, товарищ Берия, и на тысячу их принцесс не променяю, тем более, что я ни одной в глаза не видел,— ответил я серьёзно.

— Хорошо сказал, молодец,— Уже без улыбки произнёс Сталин,— Мы тут с товарищами вспомнили, что в суматохе позабыли об одном важном деле. Ведь вам ещё как дважды Герою полагался бюст на родине, а так как ты награждён уже трижды, то есть мнение, что бюст будет стоять здесь, в Кремле. Так что сегодня вам, товарищ Копьёв, следует посетить скульптора. Он уже извещён и ожидает вас.

Два дня! Два дня я потратил на то, чтобы сидеть неподвижно по несколько часов на стуле. И это тогда, когда дорога каждая минута. Хорошо хоть меч сдал на хранение под расписку в Спецхран. А куда мне его девать на фронте? Ох и вымотал меня этот самый скульптор. И так сядь и вот так голову подними и вот такое выражение лица прими и вообще не шевелись. В общем я банально сбежал от него сразу после того, как он сказал, что, в принципе, уже кое что начало получаться.

Немцы 5-го июля, как это было в известной мне истории, не начали. Не начали они и 6-го и 7-го. Видимо отсутствие Манштейна, упокоенного мной под Ленинградом, как-то сказалось на сроках начала операции "Цитадель". А 8-го рано утром к нам приехал полковник Андриянов с ещё одним полковником с пехотными петлицами, представившимся как полковник Гулыгин из разведупра.

— Выручай, майор,— начал Андриянов,— Вся надежда на тебя. Со Ставкой всё согласовано и получено добро на участие в операции вашей эскадрильи. Товарищ Гулыгин введёт в курс дела.

— Вот здесь,— разведчик развернул карту и ткнул на отметку северо-западнее Припяти,— партизанский аэродром. Местность вокруг заболоченная и труднопроходимая. Сейчас там находится транспортный самолёт. Необходимо любой ценой обеспечить прикрытие этого самолёта на взлёте и на всём маршруте полёта. На нём должны вывезти ценный груз. Какой, тебе знать не обязательно. Скажу лишь, что ради него немцы сейчас осуществляют сплошное прочёсывание лесного массива и, по радиограммам партизан, над лесом постоянно висят немецкие самолёты. Пока аэродром не обнаружили, но это дело ближайших часов. В лесу вокруг идут бои. Партизаны пока сдерживают немцев, но сил у них маловато. Самолёт должен взлететь и прибыть сюда сегодня, иначе будет поздно. Вот такие пироги с котятами, майор.

Я склонился над картой и прикинул расстояние. Четыре с половиной сотни километров только в одну сторону. Это даже если просто слетать туда-сюда и то почти полностью опустошим топливные баки, а ведь, вероятнее всего, придётся и подраться.

— Дневальный!— крикнул я в сторону входа. Тут же в приоткрытую дверь просунулась голова одного из солдат, охранявших аэродром,— Срочно сюда старшину Федянина, всё третье звено в полном составе и лейтенанта Силаева.

— Одно звено?— переспросил Андриянов,— Не маловато будет?

— Самолёты этого звена оборудованы подвесными топливными баками. Иначе горючего нам не хватит. Дооборудование остальных машин эскадрильи займёт слишком много времени, а его, как я понимаю, у нас нет. Поэтому со звеном пойду ещё и я с ведомым, тем более что звено не полное.

Дверь открылась и в землянку ввалились слегка запыхавшиеся лётчики и с ними Кузьмич. Увидев двух полковников, они изобразили что-то вроде строевой стойки и капитан Юсупов начал было рапортовать о прибытии, на что я махнул рукой.

— Значит так! Слушайте боевой приказ. Старшина Федянин! Срочно подготовить к боевому вылету машины третьего звена и мою с ведомым. На наши подвесить топливные баки. Горючего под пробку и ещё чуток сверху. На всё про всё у вас не более часа времени. Исполнять!— и, дождавшись, когда Кузьмич выскочит за дверь продолжил,— Теперь наша задача,— я жестом пригласил пилотов к карте,— Летим сюда,— я пальцем ткнул в район партизанского аэродрома,— здесь разгоняем фрицев и сопровождаем транспортник. Он должен долететь любой ценой. Федь,— обратился к старшему лейтенанту Смолину,— ты один. Гоч безлошадный и будет дежурить здесь, на КП. Твоя задача непосредственное сопровождение транспортника. В бой, по возможности, не лезь. Твоё дело отбиваться от тех, кто будет его атаковать. Вылет ровно через час. Документы и награды оставить здесь. Всё! Готовьтесь к вылету!

Когда все ушли, я вытащил из кармана гимнастёрки документы, снял Звёзды Героя и ордена и положил всё это на стол. Из планшетки достал недавно присланное мне фото, на котором Света сидела на стуле, а у неё на коленях устроилась улыбающаяся Катюшка. Чуть касаясь пальцами провёл по глянцу фотокарточки. Как же я соскучился.

— Собираешься?— в землянку вошёл Гайдар, а следом за ним и Данилин.

— Сохрани, Аркадий,— я положил фото на награды сверху и кивнул на стол.

— Само собой,— Гайдар даже не шелохнулся к вещам,— Что тут хранить то? Вернёшься через пару часов.

Ровно через час пятёрка "Аэрокобр" оторвалась от полосы и взяла курс на запад. Для хоть какой-то маскировки на том участке фронта, через который нам предстояло перелететь в тыл к немцам, в срочном порядке организовали штурмовку немецких позиций силами 30-го ИАП, вооружённого "Аэрокобрами". Под устроенный ими шум мы и пересекли линию фронта и, набрав высоту, устремились на запад.

Летели почти час. Минут за 15 до места назначения я вышел на связь с транспортником, благо позывными и паролем меня обеспечили.

— Тринадцатый вызывает Каймана! Шипка! Тринадцатый вызывает Каймана! Шипка!

— Кайман на связи! Ангара!

— Принял тебя, Кайман! Буду в вашем квадрате через 15 минут. Готовьтесь к взлёту через указанное время. Доложите обстановку.

— Понял тебя, Тринадцатый! К взлёту готовы. Над полосой кружат два немецких биплана "хеншель-123", периодически сбрасывают бомбы наугад. Нас пока не обнаружили. Южнее замечен ещё один самолёт-разведчик. В километре от полосы идёт бой. Ребята, поторопитесь.

— Мы почти на месте. Как только очистим небо, сразу взлетайте. Отбой!

— Понял тебя, Тринадцатый! Отбой!

Мы снизились к самым верхушкам деревьев, едва не срубая их крыльями. Два немецких самолёта, выписывающих восьмёрки над лесом, мы заметили издали. Похоже те самые "Hs-123". Несмотря на свой довольно архаичный внешний вид, противник очень не удобный. На редкость живучий и юркий самолётик. Созданный в середине 30-х годов как пикирующий бомбардировщик, он достаточно хорошо зарекомендовал себя в качестве штурмовика, имея возможность, помимо бомб, подвешивать под крылья специальные контейнеры с 20-мм. авиапушками. Сбивать его было тоже не самым простым занятием, особенно для не опытных лётчиков. Мало того, что он цельнометаллический, что делало его устойчивым к повреждениям, так ещё и не высокая скорость полёта не позволяла долго держать его в прицеле. И при этом отсутствие заднего стрелка, что было настоящим бичом у "Ил-2" первых модификаций, немцев до самого конца войны не напрягало.

Живучий то он живучий, но против 37-мм. снаряда его живучесть, как говорится, не пляшет. Пара Князь-Горбатый смахнули оба биплана с неба не напрягаясь, практически одновременно. Надеюсь, что немцы не успели ничего передать по радио. Самолёта-разведчика, о котором предупреждали, видно не было. Возможно кончилось горючее и он улетел. Ну так нам проще.

— Кайман, здесь Тринадцатый! Небо чистое, взлетайте.

— Принял, Тринадцатый! Взлетаем.

А хорошо партизаны замаскировали свой аэродром. Я сколько не вглядывался, но пока тушка транспортного "Ли-2" не всплыла, словно подводная лодка, над деревьями, так и не разглядел площадку. Точно помню, там было болото с растущими на нём низкими корявыми деревцами. Тут же к транспортнику пристроился истребитель Смолина. Мы попарно разошлись в разные стороны, чтобы контролировать большее пространство.

При пересечении Днепра попали под зенитный обстрел. Пару раз машину довольно сильно встряхнуло и почти сразу появилась какая-то вибрация от двигателя.

— Командир! Дымишь!— раздался в наушниках встревоженный голос ведомого. Кручу головой и чуть подаю ручку влево, закладывая небольшой вираж. За самолётом тянется ясно видимый тёмно-серый след. Твою ж дивизию! И тут же, оправдывая пословицу, что беда не приходит одна, раздался доклад Князя, идущего чуть выше; — Слева "мессеры"! Две четвёрки! Идут на нас!

Решение приходит моментально. До линии фронта я, скорее всего, не дотяну. 250 километров с повреждённым двигателем это не реально, тем более, что вибрация всё больше усиливается и уже явственно потянуло гарью.

— Князь! В бой не вступать! Прикрывать Каймана! Уходите, я их задержу! Это приказ! Дед! В пару к Пихте. Я вернусь, парни! Ребята, будем жить!!! — последнюю фразу я прокричал, бросая свой повреждённый истребитель навстречу немцам, благо что последним своим маневром я почти довернул на них. Беру в прицел один из "мессеров" и бью короткой, трёхснарядной очередью из пушки и тут же, почти наугад, так как от отдачи прицел сбивается, даю короткую очередь в идущий рядом. Повезло. Первый фриц взорвался в воздухе, а второй закружил кленовым семечком с отбитым крылом. Минус два.

Немцы, ошеломлённые мгновенной потерей сразу двух своих комрадов, порскнули в разные стороны. Так! Самолёт пока вполне слушается управления, но назад лучше не оборачиваться. Дым из тёмно-серого стал чёрным. Значит с минуты на минуту двигатель встанет и тогда мне крышка. Но, пока есть возможность, буду драться. Доворачиваю вслед за четвёркой "мессеров" и успеваю всадить очередь из всех стволов в один из них, когда по бронеспинке словно кувалдой ударили. На миг перехватило дыхание. Двигатель окончательно встал и истребитель начало заваливать на левое крыло. Прыгать? Оборачиваюсь назад и сквозь клубы чёрного дыма вижу, как пара "мессеров" заходят мне в хвост. Нет, тут без шансов. Расстреляют в воздухе, как куропатку. Сосредотачиваюсь на управлении и мне с большим трудом удаётся выровнять машину. Под крыльями широкая река. Днепр. И впереди его правый, западный берег. В этот момент "кобра" затряслась от попаданий. Пригибаюсь за бронеспинкой и притираю истребитель к воде. Подняв огромный фонтан брызг самолёт зарылся носом в днепровскую воду и начал быстро погружаться. По поверхности побежали две строчки фонтанчиков от пуль, а над головой с рёвом пронеслась пара "мессеров". Я едва успел отстегнуть парашют и выбраться из кабины, когда "кобра" хвостом вперёд ушла под воду. До берега осталось метров тридцать. Хорошо, что сейчас лето и я не плохо плаваю, так что доберусь. Плохо то, что это западный берег.

Интерлюдия. Город Белорецк. Светлана.

С самого утра какое-то непонятное, тягуче-тоскливое чувство поселилось в душе Светланы. На работе всё валилось из рук и она едва дождалась окончания рабочего дня. Забрала Катю из детсада, дома пожарила яичницу-глазунью из купленных у соседки яиц. Яичницу Катя любили и могла есть её сколько угодно. Нет, в детсаду детей кормили хорошо, да ещё и повариха старалась положить для девочки-блокадницы побольше, но кто же откажется от такого лакомства. Сама Света без аппетита поковырялась вилкой в тарелке и отодвинула её от себя. Муторно что-то было на сердце. Катюшка наелась и убежала во двор играть с соседскими ребятишками, а она сняла со стены большую рамку с фотографиями, присланными мужем и, разложив из перед собой, невольно улыбнулась и смахнула непрошеную слезу. Она очень соскучилась, а что уж говорить о Катюшке. Эта маленькая непоседа каждый вечер перед сном рассказывала фотографиям Ильи о том, как прошёл её день, жаловалась на мальчишек в детском саду и всегда заканчивала одной и той же фразой; — Папочка, миленький, плиезжай сколее. Я тебя очень-плиочень сильно люблю и скучаю.

Когда ещё там, в Ленинграде, к ней домой приехал Гайдар и сказал, что Илью арестовали за убийство какой-то женщины, она не поверила. Он не мог такого сделать. Потом её вызвали в НКВД и долго расспрашивали о том, приносил ли Илья ей продукты, знает ли она о том, продавал ли он их. Она честно рассказала, что да, приносил и не только ей, но и отправил много продуктов в Институт растениеводства. Нет, не продавал. Тётя Дуся тоже подтвердила, что все продукты, которые приносил Илья, они привезли с собой с Большой земли. Так же она рассказала о той самой торговке, которая за золотые серьги продала ей банку кофе и о том, как на это отреагировал Илья и его механик Анатолий Кузьмич. Описала она и внешность спекулянтши.

Гайдар и начальник особого отдела эскадрильи, которой командовал Илья, Данилин, помогли с документами и её с дочкой отправили на Большую землю в эвакуацию. Так они попали в этот маленький, уральский городок, уютно расположившийся среди гор, покрытых густым лесом.

Белорецк ей понравился, хотя пока они ехали в маленьком, почти игрушечном узкоколейном вагончике с насквозь промёрзшими стёклами, который долго петлял среди гор, было немного тревожно. Как оно всё будет на новом месте?

Встретили их очень хорошо. Сразу выделили комнату в доме, расположенном прямо в городском парке и это привело Катюшку в неимоверный восторг. Она никогда не видела так близко такие огромные сосны. Соседи, узнав, что к ним подселили блокадников, в тот же вечер натащили к ним в комнату буквально всего, включая тёплые зимние вещи, постельное бельё, посуду. Соседка, тётя Насима, даже зарубила курицу и приготовила вкусную наваристую лапшу, которой угостила их. Все старались что-то сделать для них.

На следующий день Светлана пошла на металлургический завод, куда её распределили работать, благо было близко, лишь спуститься по деревянным ступенькам вниз и перейти через реку Белая по мосту. Так она начала работать в машинописном бюро. Катюшку устроили в детский сад.

Светлана сразу написала письмо для Ильи и отправила его на московский адрес Гайдара. От Ильи писем долго не было, но она понимала, что у него просто нет возможности писать. А вскоре почтальонша с улыбкой на лице вручила ей заветный конверт со штампом на лицевой стороне "Воинское" и на обратной "Просмотрено военной цензурой". Счастью Светланы не было предела. Да и соседи, узнав о пришедшем письме, радовались не меньше, словно это им пришла весточка от родного человека. Она бессчётное число раз перечитала его сама, закапав слезами. Потом несколько раз вслух читала для Катюшки, которая от радости прыгала, хлопая в ладоши. Потом были ещё письма, наполненные любовью и нежностью. Она тоже писала в ответ, что любит и ждёт. Сходила и сделала фото с Катюшкой и отправила Илье.

Перед самым Первомаем в газете она увидела фото Ильи на первой странице. Он улыбался со снимка, а на его груди над многочисленными наградами были три Золотые Звезды Героя. Продавщица в киоске с удивлением смотрела на странную покупательницу, которая со слезами на глазах рассматривает фото. Светлана до сих пор так никому и не сказала, кем является её муж. Стеснялась она его известности. А Катя вырезала фото из газеты и прикрепила на стену над своей кроваткой. В детсаду она всем хвалилась, что её папа "лыцаль и гелой", но на это мало кто обращал внимания.

Однако рано или поздно всё тайное становится явным. Через несколько дней после праздника к ней домой пришёл военный в форме НКВД и, проверив предварительно документы, вручил объёмный конверт, на обратном адресе которого значилось "Москва, Кремль". В конверте были фотографии. Красивые, цветные. На одной из них, самой большой, на фоне Кремля была запечатлена вся героическая эскадрилья, а в первом ряду, рядом с Ильёй, стоял САМ Сталин и легендарный маршал Будённый. На следующем фото Сталин пожимал руку Илье. Были и другие фото, на которых улыбающийся Илья стоял рядом с Гайдаром, с дядей Толей Федяниным, своим механиком, со своим ведомым, которого он называл Дедом. Светлана рассматривала фото, вглядываясь в лицо того, кто стал её самым близким, после Катюшки, конечно, человеком и едва сдерживала слёзы. Слёзы радости и гордости за любимого.

Соседка, баба Шура, не выдержала первой. Естественно визит военного с пакетом к новой соседке не остался незамеченным и все искали повода зайти и разузнать подробности. Вот и баба Шура, зайдя в дверь и уже открыв рот, чтобы что-то спросить, вдруг замерла, устремив взор на лежащие на столе фотографии.

— Ох ты ж, божечки! Сам Сталин! А енто хто ж рядом с ним то?

— Это мой папа!— радостно завопила Катюшка, кружась в каком-то только ей ведомом танце. Баба Шура перевела совершенно обалдевший взгляд, в котором без всяких слов отчётливо читался очередной вопрос, на Светлану.

— Это мой муж, лётчик Илья Копьёв,— тихо произнесла Светлана.

Баба Шура не отрывая взгляда от фотографий боком вышла в двери. Было слышно, как она почти галопом помчалась куда-то. В следующие несколько дней к ним домой, казалось, наведалась половина города. Сарафанное радио моментально разнесло, что здесь, рядом, живёт семья того самого лётчика-аса, трижды Героя Советского Союза, который уничтожил 150 фашистских стервятников. Люди приходили, чтобы увидеть ТЕ САМЫЕ фотографии, приносили гостинцы. Один старичок принёс полную банку мёда и долго благодарил за что-то Свету. Даже директор завода и первый секретарь горкома партии приезжали. Предлагали Светлане переехать в большую квартиру, но она отказалась. Ей было неудобно от всего этого. Словно это она причастна к тем подвигам, что совершил её муж. Так и остались они в этой комнатке.

И вот сегодня что-то тревожно сдавило сердце. Она ещё раз погладила пальцами лицо Ильи на фото и решительно вернула рамку обратно на стену.

— Он жив!— сказала она вслух самой себе и та тяжесть, что давила на неё, вдруг исчезла,— Он жив!,— произнесла она уже окончательно успокоившись.