Глава 22. Вестники ада.

Следующий месяц мы с Ритой занимались отстрелом окрестных немцев и полицаев. Уходили в рейд на пару дней, в течении которых устраивали охоту на полицаев, солдат и офицеров противника. Заодно пополняли запасы продовольствия. В одном из рейдов мы расстреляли одиночную легковушку, в которой обнаружился очень интересный и очень полезный трофей. Если честно, то вначале я даже подумал, что это СВТ-40, но лишь на мгновение. Винтовка, найденная в машине, была одновременно и похожа и не похожа на нашу "светку". Покрутив сей девайс в руках обнаружил выбитое клеймо G.43(W)[90]. К винтовке прилагался оптический прицел и четыре магазина на десять патронов каждый. Ну и сами патроны тоже имели место быть. Владелец винтовки, теперь уже бывший и скоропостижно скончавшийся, оказался, судя по документам, инструктором Кёнигсбергской школы снайперов. Вот уж подарок так подарок.

Опробовать трофей удалось уже через несколько дней и очень даже удачно. Мы сумели устроить самое настоящее крушение эшелона со снарядами. Ну и, заодно, так уж получилось, что разнесли в щепки ближайшую железнодорожную станцию со стоящими там составом с топливом, эшелоном с танками и ещё одним с живой силой. И на это нам потребовалось лишь несколько патронов. Я откровенно слегка офигел, когда узнал о масштабах сотворённого нами.

В тот раз мы решили прогуляться до железной дороги. Взрывать нам её было, понятное дело, нечем, но пакость какую-нибуть сделать хотелось. Близко подойти тоже не получилось. По насыпи ходил патруль. Нет, перестрелять их было не долго, но не факт, что тут же не поднимется тревога и нам придётся уходить не солоно хлебамши. Так что решили подождать. И, как оказалось, не зря.

Примерно через 20 минут после патруля проехала дрезина, а ещё через 15 минут послышался шум идущего поезда. Полотно здесь шло под небольшим уклоном в сторону расположенной в пяти километрах станции и поезда довольно прилично разгонялись. Вскоре показался паровоз, весело тянущий за собой состав. В передней его части была оборудована площадка, на которой стояли два немецких солдата в мотоциклетных очках, зорко вглядываясь вперёд. Машинист, высунув голову из окна тоже что-то рассматривал впереди. Вот он обернулся в будку и что-то сказал. Почти сразу открылась дверь и из неё выглянул ещё один, по-видимому, помощник машиниста, и тоже стал рассматривать то, куда ему указывал его товарищ. Такой шанс упускать я не стал. Два выстрела и вот один из машинистов исчез из окна, а тот, что стоял в дверях, безжизненно повис на ступеньках, зацепившись за что-то. Вот где ещё пригодилось умение стрелять по движущимся мишеням. Рядом раздался выстрел, потом ещё и ещё один. Это Рита подключилась к веселью. Надо сказать, мы стали с ней довольно хорошей снайперской парой. Впередистоящих немцев словно сдуло. Я в это время перевёл прицел на тендер, в котором периодически мелькала голова кочегара. Он заметил, что что-то с его коллегами не так и вместо того, чтобы спрятаться за стальным бортом, на мгновенье высунулся. Где-то слышал фразу, что любопытство не порок, но погубить может. Вот это и произошло с данным товарищем. Он, что называется, раскинул мозгами в прямом и переносном смысле.

Эшелон, громыхая, пронёсся дальше. Дождавшись, когда последний вагон проедет мимо, мы начали неспешно собираться и уже отошли на некоторое расстояние, когда со стороны станции сильно громыхнуло, да так, что аж земля вздрогнула под ногами, и в небо поднялся большой столб жирного чёрного дыма. Молча переглянувшись мы лишь прибавил шаг.

А вот немцы обиделись и обиделись всерьёз. Всю следующую неделю мы сидели в схроне, лишь изредка со всеми предосторожностями выбираясь наверх. Все окрестные леса прочёсывались частым гребнем. Казалось, что фрицы с полицаями заглянули под каждый куст, проверили каждую кочку и ямку. Наш район это не затронуло, но бережёного, как говорится, Бог бережёт. Тем более, что над головой периодически кружил самолёт-разведчик.

Через неделю всё успокоилось и я решил сделать вылазку поближе к станции и разузнать, чего это мы там такого начудили. Мы шли по лесу параллельно заброшенной лесной дороги, когда впереди послышались голоса. Говорили на русском языке.

— Да мы уже час топаем по лесу и всё без толку,— возмущался один, при этом довольно громко,— Знаешь, что с нами сделают, если обнаружат, что нас нет ни на посту ни в патруле?

— Не обнаружат. Там Васька если что подтвердит, что мы где-то на маршруте. И старшина тоже что-нибуть придумает. А мы скажем, что заметили подозрительное движение в лесу и пошли проверить.

— Так тебе и поверят. Ещё и Ваське достанется.

— Ну, Серёг, давай ещё десять минут пройдём дальше и обратно пойдём. Может хоть в этот раз встретим кого.

— Да нет здесь твоих партизан. Здесь всё прочесали, так что если кто и был, так ушёл куда от греха подальше,— я подал Рите знак рукой и мы разошлись в разные стороны, чтобы взять тропу под прицел и затаились. Из-за кустов вышли двое с винтовками в чёрной немецкой форме[91], один в один напоминающую известную мне по фильмам форму войск "СС". Шли они не таясь.

— И вообще, ты хоть подумал о том, что эти самые партизаны тебя первым делом расстреляют, да и меня с тобой заодно,— продолжал тот, которого звали Серёгой.

— А мне плевать!— один из них резко остановился и почти прокричал в лицо собеседнику,— Только пусть вначале выслушают, а потом делают со мной что хотят! Я лучше от своих пулю в лоб получу, чем так дальше жить! Ты же видел, что эти звери творят! Там, в деревне! Не знаю как ты, а я уже не могу больше сдерживаться! Я как глаза закрою, так всё это как наяву вижу! Я же не сегодня-завтра могу просто не выдержать и плевать мне и на старшину и на всё остальное! Я же их убивать хочу! Всех до единого!

— Ты это брось! Старшина велел искать партизан и установить с ними связь. И без самодеятельности.

— А на хрена вы сдались партизанам, такие красивые?— проговорил я прячась за густой листвой кустарника и оставаясь для них невидимым.

От моего голоса они оба аж подпрыгнули и заозирались по сторонам.

— Кто здесь?— один из этих двоих скинул винтовку с плеча и перехватил поудобнее.

— Товарищи, не стреляйте! Мы свои! Нам до партизан надо!— его товарищ усиленно крутил головой и чуть не подпрыгивал от возбуждения.

— Вы винтовочки то на землю положите и пять шагов назад. И без глупостей,— я для убедительности передёрнул затвор, чтобы он погромче клацнул.

Оба любителя лесных прогулок послушно сложили оружие и попятились назад. Я вышел из-за кустов, заставив их невольно вздрогнуть. Ну, да, стараниями Риты мы были в чистой добротной немецкой форме.

— Так я повторюсь, нахрена вы нужны партизанам? Какой от вас прок, кроме расхода патронов на ваш расстрел?

— А вы кто?— чуть слышно спросил тот, которого звали Серёга.

— Дед Пихто!— я усмехнулся,— И бабка у меня тоже Пихто. И внучка Пихто. ПихтЫ мы. ФамилиЁ у нас такое.

— А мы это,— захлёбываясь начал тот, что был для меня пока что безымянным,— Мы с "Русской дружины". То есть мы раньше были в Красной армии, потом попали в плен, а потом сюда. Нам к партизанам надо. У нас сведения есть,— он забывшись сделал пару шагов вперёд и резко остановился, увидев направленный прямо ему в лоб ствол снайперской винтовки. Намёк он понял и попятился обратно на своё место.

— То есть вы воевали против немцев, потом попали в плен и пошли служить тем же немцам?— я хищно прищурился,— Я ничего не перепутал?

Тот, что Серёга начал тихонько по миллиметру смещаться за спину своего спутника.

— Даже не пытайся!— у них за спиной как из-под земли выросла Рита с автоматом,— И не оборачивайся!

— Ну так что с вами делать, граждане предатели?— я пристально смотрел им в глаза. Молодцы, взгляд не отвели.

— Да пристрелить их, товарищ майор, и всех делов. Время ещё на них тратить,— молодец, Рита, обозначила кто есть кто.

Тот, имя которого я ещё не знал, весь как-то сдулся. Плечи его опустились, голова поникла. Он тяжело вздохнул и произнёс,— Стреляйте, товарищи. Мы всё понимаем. Только дайте вначале рассказать, ради чего мы вас разыскивали.

Мы с Ритой развели этих двух кадров в разные стороны и пока она стерегла одного, я допрашивал другого. Вернее даже не допрашивал, а выслушивал, потому что они оба старались выговориться по-полной. Мне оставалось лишь задавать уточняющие вопросы.

От них я и узнал о том, что натворил расстрелянный нами эшелон на станции. Влетев на полной скорости, он на стрелке сошёл с рельс и врезался в цистерны с топливом, сминая их и сам сминаясь в гармошку. Вагоны наползали один на другой, когда разлитый бензин полыхнул. Почти сразу рванули сдетонировавшие снаряды и авиабомбы. Взрыв разметал остатки вагонов и волной пылающего бензина накрыло эшелон везущий к фронту солдат. Спастись почти никому не удалось. Стоящий там же на соседних путях состав с танками тоже весь искорёжило. Некоторые танки, в том числе и тяжёлые "Тигры", восстановлению не подлежат. Станция до сих пор не может работать в полном объёме. Смогли лишь пробросить одну ветку пути, да и ту временно. Водокачку, уничтоженную взрывом, пока не восстановили. В прилегающем посёлке действует комендантский час. Все посты усилены и выставлены дополнительные. Немцы прочесали все окрестности, но безрезультатно и теперь срывают злобу на местных жителях, без лишних разговоров расстреливая и вешая всех нарушивших комендантский час. На усиление охраны из-под Жлобина из деревни Красный Берег перебросили ту самую "Русскую дружину", набранную из числа советских военнопленных. По словам Сергея и Николая, так звали второго, тех, кто искренне хотел служить немцам были единицы. В основном шли туда для того, чтобы спастись от побоев и издевательств и от отправки в Германию в лагеря смерти. А вот от той части их рассказа, ради которой они и искали партизан, у меня буквально зашевелились волосы на голове.

(ОТ АВТОРА; всё написанное далее является РЕАЛЬНОЙ историей...страшной историей, которую забывать НЕЛЬЗЯ!)

В самом начале войны немцы заняли крупную белорусскую деревню Красный Берег. Почти сразу в старой помещечьей усадьбе был оборудован военный госпиталь. Вскоре всем, кто умел, а главное хотел, думать стало понятно, что Блицкриг забуксовал и война принимает затяжной характер. Количество раненых солдат и офицеров всё увеличивалось. В конце 42го-начале 43го года после ряда поражений остро встал вопрос о донорской крови, которой катастрофически не хватало. И тогда гитлеровцы нашли, как им показалось, идеальный выход из создавшегося положения. Они решили брать кровь у...детей. У детей тех самых славян, которых сами же считали неполноценной расой. Видимо сильно прижало. Рядом с госпиталем появился детский концентрационный лагерь, куда свозили изъятых у родителей детей со всей округи. Брали не всех, а только в возрасте 8-14 лет. В этот период в организме ребёнка идёт гормональная перестройка и кровь имеет самые сильные свойства.

При поступлении в лагерь детей осматривали на предмет заболеваний и делили на две группы. В первую отбирали детей с первой группой крови. У них забирали кровь сразу всю. Вторая группа предназначалась для многократного забора крови. Ещё часть детей отправлялись в другие госпиталя, в том числе в Германию, в качестве живых резервуаров с донорской кровью.

Был разработан ужасающий бесчеловечный и садистский способ добычи крови. Ребёнку вводили вещество-антикоагулянт и подвешивали за подмышки, сильно сжимая при этом грудную клетку для лучшего и более полного оттока крови. На ступнях делался глубокий надрез, либо глубоко срезалась кожа, либо ступни полностью ампутировались. Кровь стекала в специальные ёмкости и затем переливалась раненым немецким солдатам и офицерам. Был ещё и другой, более "гуманный" способ. Добрые приветливые тёти в белых халатах клали ребёнка на специальный стол, руки просовывались в специальные отверстия, в вены втыкали иглы и выкачивали всю кровь. При таком способе ребёнок просто засыпал. Навсегда. Трупы детей потом сжигали на костре.

В охране и администрации детского концлагеря служили вместе с немцами и украинцы, белорусы и русские, перешедшие на службу к немцам. Они, стараясь выслужиться перед своими хозяевами, отличались особой жестокостью и безжалостностью, особенно украинцы с западной Украины[92].

Сергей с Николаем закончили свой рассказ, а я сидел в полном ступоре. О лагерях смерти, таких как Освенцим и Дахау в будущем слышали, наверное, все. Но мало кто слышал о детских донорских лагерях. По-видимому в советское время об этом умалчивали, боясь вызвать волну ненависти по отношению как к немцам их того же ГДР, так и к отсидевшим и уже, зачастую, реабилитированным бывшим коллаборационистам их числа украинцев, белорусов и русских. Ведь были ещё живы родители, у которых дети пропали в годы войны на оккупированных территориях.

На Риту тоже было страшно смотреть. Безжалостная машина смерти, которая могла абсолютно хладнокровно перерезать горло фрицу и сразу после этого пойти обедать, стояла не моргая глядя в одну точку. Из глаз у неё непрерывным потоком текли слёзы.

— Нам старшина приказал во что бы то ни стало найти партизан и сообщить обо всём. Нужно детей спасать,— произнёс Николай после недолгого молчания. Было видно, что и им обоим было тяжело вспоминать всё это.

— Что за старшина? Кто он такой?— я стряхнул с себя оцепенение. Сейчас не время для этого.

— Старшина Плужников. Ну, то есть, бывший старшина. Он у нас фельдфебель нашей первой роты. Нормальный мужик. Руководитель нашей подпольной ячейки,— подключился к разговору Сергей.

— Что же ты мне вот так сразу всё рассказываешь?— я чуть прищурившись посмотрел на него,— А вдруг мы на немцев работаем?

— Неет,— он усмехнулся в ответ,— Вы точно партизаны. Вы извините, но от вас двоих пахнет костром, будто вы рядом с ним ночевали. А от немцев пахнет душистым мылом.

— Так себе признак, но ты прав, немцам мы не служим. Где сейчас этот ваш старшина-фельдфебель?

— Так с нами, здесь, на станции. Мы через день в караулы ходим, а он за разводящего. Немцы ему доверяют.

— Передайте ему, что нам нужно встретиться,— я развернул карту и попросил показать, где расположены посты,— Значит послезавтра вот здесь,— я показал на карте на небольшой овражек в километре от крайнего поста,— Пусть приходит один. Будет ещё кто, то всех перестреляем и уйдём. Так и передайте. Буду ждать его с полудня до 16 часов. А теперь идите, а лучше бегом бегите. Слишком долго вы здесь гуляете.

— Ты им веришь?— спросила Рита, когда два "дружинника" скрылись из вида,— Они же предатели? Им же слова свои подтвердить нечем.

— Ну так и ты свои слова ничем подтвердить не можешь, но я ведь тебе поверил и верю сейчас. А им нет, до конца не верю. Однако такое, что они нам тут рассказали, придумать невозможно.

— И что будем делать?

— Для начала нужно встретиться с этим фельд-старшиной, а там уже планировать что-либо. Ну а пока возвращаемся на базу, кое что заберём и идём к месту встречи. Нужно там всё осмотреть и подготовиться.

Если верна фраза, что рождённый ползать летать не может, то верно и то, что рождённый летать вряд ли станет первоклассным бегуном. Нет, наверное исключения есть и в том и в другом случае, но это явно не про меня. Марш-бросок до схрона и далее до места предполагаемой встречи дался мне тяжко. И это ещё спасибо молодму телу, которое я старался поддерживать в хорошей физической форме. Рита держалась молодцом, хотя тоже вымоталась.

Мы облазили все окрестности вокруг будущего места встречи. Подготовили несколько путей отхода, если что-то пойдёт не так. Удобным было то, что с двух сторон практически вплотную подходило болото и подобраться оттуда было довольно проблематично. Зато Рита нашла хорошую позицию, с которой отлично просматривались два других направления. Там она и затаилась со снайперской винтовкой.

Я, тем временем, переоделся в свою родную советскую форму, развёл небольшой костерок, над которым подвесил немецкий котелок с водой, и принялся ждать. Кстати, такой котелок позднее скопировали в Советском Союзе и он верой и правдой служил даже в оставленном мной времени.

Вода в котелке закипела и я бросил в неё заварку из высушенного Иван-чая, листьев лесной малины и земляники. Подсел я на этот напиток за время нашего с Ритой партизанства. Кстати, это она насобирала и насушила такую вкусную и полезную заварку.

Я снял котелок и поставил рядом с костерком, чтобы чай как следует заварился, когда над овражком трижды прокуковала кукушка. Это Рита подала сигнал, что гость на подходе и идёт один. Если бы прокуковала четыре раза, то значит гостей много и надо быстро сваливать. Я посмотрел на часы. Час дня. Можно сказать, гость уложился по времени и не заставил себя долго ждать.

Мужиком бывший старшина, а ныне фельдфебель, оказался колоритным. Ростом под два метра, широкий в плечах настолько, что казалось, что чёрная, в прошлом СС-овская форма вот-вот лопнет на нём по всем швам. Немецкий автомат, висевший у него сбоку, казался на его фоне игрушечным. На плече, придерживая одной рукой, он нёс здоровенный мешок. Я невольно хмыкнул. Уж очень похож он был в это момент на одного голливудского актёра-качка-губернатора из будущего. Разве что лицо более живое и даже, я бы сказал, располагающее к себе.

Шагах в десяти от костерка он остановился. В лесу дважды прокуковала кукушка. Всё чисто. Мой гость чуть заметно усмехнулся.

— Ну, проходи, мил человек, присаживайся,— я кивнул на лежащий напротив меня ствол поваленного дерева,— Ты только автоматик свой там где стоишь оставь и мешочек там же положи.

Гость без лишних движений плавно опустил мешок на землю и скинув автомат с плеча положил его сверху. После этого он, держа руки так, чтобы их было видно, подошёл к костру и сел на указанное ему место. Я молча налил во вторую кружку ещё горячий чай и протянул ему. Каких-либо враждебных действий с его стороны я не опасался. Уверен, Пума держит его на прицеле.

— Благодарствую,— гость взял в свою лапищу кружку и с удовольствием отхлебнув из неё поднял на меня взгляд. Я так же налил себе чай и принялся неспешно пить, рассматривая своего визави. Держится хорошо, спокоен, глаза не бегают, хотя и чувствуется, что явно не такого приёма он ожидал.

Выпив свой чай гость аккуратно поставил кружку рядом. Я сделал ещё пару глотков, затем не спеша вылили остатки на костёр и, глядя гостю в глаза, спросил ,— Ну что, мил человек, удивлён таким приёмом?

— Так я, товарищ...

— Тю-тю-тю,— прервал я его, покачав указательным пальцем,— ПОКА ещё не товарищ.

— Я всё понимаю,— после некоторой паузы, опустив голову произнёс он,— Форма эта... Да вы только скажите и мы её сразу скинем!— гость вскинулся,— Мы бить этих гадов хотим! Мы к вам, к партизанам хотим уйти!

— А кто тебе сказал, что мы партизаны?— усмехнулся я,— И что вам и тебе конкретно мешает бить этих самых, как ты говоришь, гадов? Ты здоровый, сытый, с оружием в руках. Немцев даже и искать не надо, их полно вокруг. Бей их, да бей. Зачем ты сюда пришёл?

— Так я.. я думал...,— он растерялся.

— То, что думал, это уже хорошо. Вопрос только о чём ты думал, когда эту форму надевал,— я кивнул на его чёрный мундир,— Ну да ладно, не об этом сейчас. Расскажи-ка, мил человек, кто ты такой и с чем тебя едят.

Гость кашлянул и начал свой рассказ.

Плужников Иван Силантьевич до войны работал в колхозе неподалёку от Пензы кузнецом. Продолжал, так сказать, династию. Вскоре после начала Финской войны его мобилизовали и отправили на Карельский перешеек. Там вступил в партию. Воевал пулемётчик Плужников геройски и вернулся в родной колхоз с медалью "За боевые заслуги".

В июле 41-го Плужникова вновь мобилизовали и направили на краткосрочные курсы младшего комсостава, из которых он выпустился в звании старшины и был направлен в формирующийся стрелковый полк на должность старшины пулемётной роты. На первом же партийном собрании он был избран парторгом роты.

Красная армия отступала оставляя под немецким натиском города и сёла. В одном из боёв позиции роты накрыла огнём немецкая артиллерия и сверху ещё добавили пикировщики. Плужникова контузило и засыпало землёй. Старшина смог откопаться, но от резкой боли в левой руке потерял сознание. Прийдя в себя обнаружил, что все его карманы вывернуты, пропали все документы и, что было для него хуже всего, партбилет. Хотя это и спасло ему жизнь. Найди немцы партбилет и пристрелили бы тут же, на месте. А так немцы, обыскав его, погнали к другим таким же бедолагам, попавшим в плен.

Их разместили в чистом поле, огороженном забором из колючей проволоки. Здесь было на вскидку не менее пяти тысяч человек. Дважды в день немцы привозили несколько бочек с неким варевом, которое даже свиньям хороший хозяин давать не станет. Бочки просто сгружали рядом с воротами и охрана смеясь наблюдала за тем, как обезумевшие от голода люди борются за пригоршню хотя бы такой еды. Почему за пригоршню? Да потому, что ни ложек, ни тарелок ни у кого не было.

Несколько человек чудом сохранили свои котелки и попытались ими зачерпнуть еды для своих товарищей, которые не могли ходить, но немцы не позволили этого сделать. Они просто открыли огонь и расстреляли и обладателей котелков и десяток человек, просто оказавшихся рядом. Есть можно было лишь руками. Иногда для большего веселья бочки переворачивали и варево, состоявшее из не чищенных и не мытых полусгнивших картошки, свёклы, моркови и каких-то отходов, вываливалось прямо на землю. Пленные бросались к этой луже и торопливо запихивали себе в рот всё, что попадалось под руку. А фрицы ржали и кричали;— Hey, russische Schweine! Essen Sie mehr Spa?! ( Эй, русские свиньи! Жрите веселее! )

Но немцы не были бы немцами, если бы даже и тут не постарались ещё больше нагадить. Варево было безбожно пересолено и те, кто умудрился набить им себе брюхо, потом страдали от страшной жажды. Воды в лагере не было. Люди умирали каждую минуту. Трупы умерших сносили в одну кучу. Плужникову повезло, что среди пленных оказался военврач, который пощупал его руку и сказал, что она просто выскочила из сустава. Он же и вправил её. На следующий день врача, который оказался евреем, расстреляли. Какая-то сволочь выдала его немцам. В этом аду Плужников провёл четыре дня.

Повезло, что за это время прошёл довольно сильный дождь и можно было хоть на время утолить жажду. Каждый день за колючую проволоку пригоняли всё больше и больше пленных. Дошло до того, что невозможно стало лежать. Просто не хватало места.

На пятый день немцы приказали всем выходить и строиться в колонну. Тех, кто не смог встать они перестреляли. Колонну погнали к ближайшей железнодорожной станции. До станции дошло чуть больше половины пленных. Остальные остались лежать вдоль обочин. Немцы без лишних разговоров штыками и пулями добивали упавших. Ну а тех, кто всё же выдержал этот марш погрузили в вагоны для скота и куда-то повезли. Так старшина Плужников оказался в концлагере под Минском.

Здесь через месяц с ним на контакт вышли из лагерного подпольного комитета. После долгой беседы Плужникову дали задание вступить в формирующуюся из числа советских военнопленных так называемую "Русскую дружину" и собрав о ней все возможные сведения выйти на связь с партизанами или подпольщиками и передать информацию.

Невозможно передать словами те чувства, что испытывал старшина, когда сделал те самые пять шагов вперёд, когда вербовщик выкрикнул желающих вступить в "Дружину". Казалось, что в спину вонзились сотни ненавидящих взглядов, которые прожигали его насквозь. Он едва не вернулся назад, но вовремя вспомнил о задании. Самым омерзительным было то, что одновременно с ним вышли самые отъявленные негодяи и предатели, которые всеми силами старались выслужиться перед немцами. Нет, их, вышедших из строя, было чуть больше десятка, но тем острее было чувство стыда от того, что ты оказался одним из них.

А на следующий день старшина стал свидетелем казни всех членов подпольного комитета. Нашёлся предатель и их повесили. Оборвалась последняя ниточка, связывающая его со своими.

В "Дружине", узнав, что Плужников в прошлом был старшиной роты ( не такая он большая птица, чтобы скрывать это), его назначили фельдфебелем второй роты.

— Что из себя представляет эта ваша "Дружина"?

— В составе "Дружины" три роты по сто человек в каждой. Плюс взвод усиления, состоящий из немцев. В каждой роте по три взвода. Командует "Дружиной" подполковник фон Ламсдорф. Из бывших царских офицеров. Хотя, фактически, командует немец, гауптман Шольц, числящийся советником. Сам Ламсдорф в расположении появляется очень редко и ненадолго. Командир первой роты штабс-капитан Вилкас, литовец. Садист и каратель. Он и в свой взвод отобрал тех, кто ему под стать. С Ламсдорфом они земляки и в Гражданскую вместе воевали, так что на все карательные акции против мирного населения у нас всегда ездит первая рота. Нашей второй ротой командует ротмистр Ведерников. Жадный до невозможности. Чёрной завистью завидует Вилкасу. Первая рота имеет возможность всласть пограбить и у литовца имеется золотишко. Наша вторая и третья роты ходят в караулы и патрули, а там разжиться нечем. Вот и приходится мне выполнять его поручения,— Плужников кивнул головой на лежащую в стороне свою поклажу,— Командир третьей роты штабс-капитан Сомов. Ему вообще на всё наплевать, лишь бы был шнапс и закуска. Трезвым я его ни разу не видел. Любит выпивать в компании Ведерникова. Взводами командуют поручики и подпоручики. Все из бывших.

— Что там у тебя?— я показал на мешок.

— Сапоги. Новые. Десять пар. Думаю вам пригодятся.

— А как же поручение ротмистра?

— Так это и есть его поручение,— Плужников хохотнул,— Он приказал выписать со склада новые сапоги, якобы на замену изношенных, провести по ведомостям, что я их выдал и сразу списать как старые, а сами сапоги продать и, желательно, за золотишко. Да вы не беспокойтесь, у меня есть чем с ним расчитаться,— он вытащил что-то из кармана и раскрыл ладонь. Там лежала пара золотых серёжек, колечко и золотой царский рубль. Я нахмурился, глядя на это.

— Да вы не подумайте чего плохого. Я это на шнапс и всякое другое выменял в той же первой роте. Они, конечно, грабежом это добыли, но теперь пойдёт на дело. Я через это имею возможность свободно выходить из расположения, у меня постоянный пропуск есть. А с ротмистром мы ещё посчитаемся.

— Ладно, об этом после поговорим. Кто те двое, что на нас вышли?

— Серёга с Колькой? Надёжные ребята, проверенные. Попали в плен, в лагере, чтобы избежать издевательств и отправки в Германию, записались в "Дружину". Думали, что смогут из неё сбежать. В общем-то чуть не сбежали, да решили меня напоследок убить. Так с ними и познакомился. Выполняют иногда мои поручения. Есть ещё верные люди, но больше тех, кто колеблется. Боятся, что если уйдут к партизанам, то вы их сразу расстреляете,— Плужников вопросительно посмотрел на меня.

— Отчасти правильно боятся. Сразу, конечно, их к стенке никто не поставит, но разбираться будут от и до. Расскажи о госпитале.

— Госпиталь,— Плужников сжал кулаки и было слышно, как скрипнул зубами. Всё, что мне уже рассказали он подтвердил. Разве что добавил, что в Красном Берегу есть ещё и взрослый концлагерь, в котором по его оценке находится 5-6 тысяч человек. Ещё он сказал, что командование решило вернуть их в Красный Берег через несколько дней.

— Сколько человек готовы пойти с тобой?— задал я важный вопрос.

— Точно пойдут человек тридцать. Может ещё кто присоединится.

— А какие силы у немцев, вооружение?

— Если не считать нашей "Дружины", то примерно батальон, человек 700. Это вместе с охраной лагерей и железнодорожной станции. Есть ещё вспомогательная полиция из местных гадов. Там человек 50. Вооружение в основном стрелковое, пулемёты. Из техники имеются два наших трофейных бронеавтомобиля БА-10, два немецких броневика "Ганомаг" и один химический огнемётный танк ОТ-26. Насчёт танка сказать на ходу они или нет не могу. При мне он ни разу не выезжал. Техника находится в нашем расположении в ангарах. Ещё у немцев есть несколько грузовиков, но они стоят в гараже в комендатуре. Рядом со станцией зенитная батарея.

— Мда,— я встал и прошёлся туда-сюда. Сил маловато. Даже если Плужников не врёт и за ним пойдут те самые 30 человек, это очень и очень мало. Можно, конечно, использовать броневики БА-10, вооружённые пушкой, но без прикрытия пехотой их быстро сожгут, а затяжной бой нам противопоказан. Огнемётный танк, конечно, в условиях отсутствия противотанковой артиллерии может навести шорох, но только при условии, что он сможет выехать. В общем куда ни кинь, везде клин. Но и оставлять всё как есть тоже нельзя.

— Значит так, старшина,— я резко остановился напротив сидящего и с надеждой смотрящего на меня Плужникова от чего тот вскочил,— Слушай меня внимательно. Вы все, вся эта ваша "Дружина", совершили преступление, сдавшись врагу и записавшись в его вооружённое формирование. У вас есть один единственный мизерный шанс если не вернуть себе доброе имя, то, хотя бы, получить какое-то снисхождение. Вы должны кровью смыть с себя этот позор. И лучше, если эта кровь будет вражеской. Поэтому готовь своих людей, аккуратно прощупай через них тех, кто колеблется. Укомплектуй экипажи на бронеавтомобили и подготовь к бою. Про танк узнай всё и если есть такая возможность, то прими меры к тому, чтобы он смог принять участие в бою. Если в деревне есть подпольщики или связники партизан, то кровь из носу нужно выйти с ними на контакт. Их помощь в предстоящей операции будет очень даже кстати. Как с тобой там можно будет связаться?

— По субботам у нас банный день, а после, примерно часиков в 6-7 вечера, я могу уйти в увольнение часа на два-три скажем, в пивную, что на базарной площади. Там ещё рядом кафе для немцев.

— Тогда по возвращении по субботам жди, с тобой выйдут на связь. Буду либо я, либо человек от меня. Он спросит, где можно купить славянский шкаф. Если всё нормально, то ответишь, что славянский шкаф уже продан, но есть никелированная кровать. Если заметишь слежку или что-то подозрительное, то просто пошли куда подальше. От связника получишь инструкции. До этого времени собери всю информацию об охране госпиталя, где содержатся и как охраняются дети и об охране взрослого концлагеря. Всё ясно?

— Так точно,— Плужников вытянулся по стойке смирно.

— Тогда действуй, старшина. Встретимся в Красном Берегу.