Глава 24. Под чужой личиной.

На следующий день из флигеля вышел немецкий офицер в звании майора. Всё же не зря тащил форму с собой. Теперь она отутюженная, подшитая, где это было необходимо, сидела на мне как влитая. Трудности возникли с сапогами. Те, в которых я ходил, явно не подходили к образу немецкого офицера. Анна Фёдоровна быстро куда-то сбегала и вот новенькие сапоги уже стоят передо мной.

— Как у вас со знанием немецкого языка?— спросила меня хозяйка дома на языке Гёте.

— Немцы, с которыми мне доводилось общаться, были уверены, что я родился и всю жизнь прожил в Германии,— на том же языке ответил я.

— Я бы тоже была в этом уверена,— чуть улыбнувшись сказала Анна Фёдоровна,— И всё же будьте осторожны. У вас нет документов.

Через пару минут из двери выскользнула Рита в красивом платье, в туфлях и в шляпке. На руках белые перчатки до локтя и небольшая дамская сумочка. Яркая помада была не очень подходящей для образа скромницы, но вот для искательницы приключений была самое то. Она взяла меня под ручку и мы не спеша пошли в сторону рыночной площади. Да, немцев в городе было, что называется, дофига и даже чуть побольше. Поэтому внимания на меня особо никто и не обращал. Скорее больше смотрели на Риту, а мне по-тихому завидовали.

Фотомастерскую нашли быстро. За большими стеклянными витринами были выставлены портретные фотографии, а в самой центральной витрине, в обрамлении витиеватой рамки прямо по центру стоял на подставке большой портрет Гитлера. Было хорошо заметно, что стекло на этой витрине гораздо новее других. Похоже его периодически бьют, о чём говорили несколько маленьких стёкол, застрявших в брусчатке под стеной. Вывеска сверху говорила, что перед нами фотоателье Агдашева, а табличка на двери извещала "Nur fur Deutsche" ( Только для немцев).

Я толкнул дверь и первым вошёл в прохладное помещение. Чуть слышна звякнул звонок над дверью и из-за занавески, отгораживающей другое помещение, вышел мужчина на вид лет 30-35.

— Господин майор! Чего угодно?— на немецком фотограф говорил довольно чисто.

— Я бы хотел сделать фото,— так же на немецком ответил я,— Вы ведь господин Агдашев Павел Сергеевич?

— Да, господин майор, это я.

— Вам привет от бабки Аграфены, она прихворала, но велела кланяться,— уже по-русски назвал я пароль.

— Вы ошиблись, я никого не знаю с таким именем,— так же по-русски произнёс он отзыв, после чего быстро подошёл к двери, выглянул из неё на улицу, повесил табличку "Закрыто" и, действительно закрыв дверь на защёлку, вернулся в мастерскую,— Уф и напугали вы меня. Анна Фёдоровна передала, что у неё гости от Панкрата, но мы не ожидали, что вы появитесь вот так.

— Нагло?— хмыкнул я, краем глаза заметив, что Рита заняла такую позицию, чтобы контролировать и входную дверь, и само помещение и закрытый занавеской проход в соседнюю комнату.

— Скорее неожиданно,— фотограф преобразился, во взгляде пропала угодливость,— Так зачем вы искали встречи?

— Мне нужны документы на нас двоих и связь с партизанами. Срочно. Вопрос жизни и смерти сотен детей.

— Вы сказали детей?

— Именно так я и сказал.

— А поподробнее?

— Что вам известно о немецком госпитале в Красном Берегу?

— Не много. Им особо не интересовались. Знаем, что там сборный пункт, на который свозят детей от 8 до 14 лет со всей округи для отправки в Германию. Вы об этом говорите?

— Не совсем,— похоже подполье и партизаны упустили некоторые важные детали,— Это не совсем тот сборный пункт, как вы думаете. В госпиталь свозят детей, чтобы изъять у них кровь для переливания раненым немецким солдатам. Чтобы вам было более ясно добавлю; ВСЮ кровь! Остальных детей отправляют в другие госпиталя, в том числе в Германию, с той же целью.

Фотограф стал лицом словно лист белой бумаги. Похоже проникся.

— Документы вам будут. Сейчас сделаем фото и через день их принесут домой к Анне Фёдоровне. С партизанами сложнее. Придётся обождать как минимум дня три-четыре. Сами понимаете, до них ещё добраться надо а им, соответственно, сюда. Да и не могу гарантировать, что они согласятся на встречу с вами.

— У вас есть контакты в Красном Берегу?— я едва не сплюнул на пол от досады. Время уходило как песок сквозь пальцы,— Дадите мне их и встречу назначим там. Я отправлюсь туда сразу, как будут готовы документы. В отряд передайте, чтобы были готовы в любой момент выступить. Помните, что каждый день проволочки это десяток жизней детей,— пошёл я на шантаж,— Кроме того, по итогам операции в Центр будет доложено о действиях, либо бездействии каждого. На этом всё!

— Я вас понял,— фотограф кивнул,— я передам ваши слова руководству, а теперь пройдёмте, сделаем фото на документы.

Мы прошли в другую комнату, но не в ту, где на треноге стоял большой фотоаппарат. а в следующую. Здесь была что-то вроде фотолаборатории. На столе лежало несколько фотографий, на которые я не обратил внимания. Зато обратила Рита.

— А для чего цифры стоят на некоторых?— она взяла в руки одну из них и протянула мне. На фото были два немецких офицера, позирующих на фоне виселицы с повешенными. Над их головами стояли цифры 1 и 2. На другом фото был запечатлён немецкий офицер, направивший ствол пистолета в затылок женщины с ребёнком на руках, стоящей на краю огромной ямы, заполненной трупами. Здесь над головой офицера была цифра 1, а над стоящими чуть в отдалении полицаями 2, 3 и 4. Я перевернул фото другой стороной. Там под номерами были вписаны фамилии и звания.

— Это фотосвидетельства зверств фашистов,— фотограф скрипнул зубами,— Господа офицеры любят позировать при казнях, а потом приносят плёнки мне для проявки и печати фото. Видимо домой их потом отправляют, чтобы родные гордились ими. Здесь копии их фотографий с их именами. Чтобы потом найти каждого и покарать.

— Сохрани!— я протянул ему фотографии,— Как зеницу ока храни! И документируй всё, что можешь. Тщательно, до мелочей. Это очень важно! Пожалуй важнее этого ничего нет![95]

Документы на имя майора Макса Штирлица принесли через два дня вечером. Я даже особо и не думал, когда называл имя, на которое нужно их сделать. И без всяких приставок "фон". Это признак аристократии, а эта братия знает друг друга на десяток поколений в прошлое. Так что тут киношники слегка перемудрили. Рита стала Маргаритой Шварц из фольксдойч. При чём среди моих документов было и командировочное предписание для контроля прохождения грузов на станции Жлобин. Не могу сказать, насколько эти документы пройдут проверку, но хочется верить, что откровенную туфту мне не подсунули. Так же посыльный, парнишка лет 15-ти, представился Григорием и сказал, что проводит нас до Красного Берега.

С Сёмкой мы расстались накануне. Он до самого последнего момента то и дело заводил разговор о том, какой он замечательный стрелок и вообще отличный партизан и было бы не плохо ему остаться с нами. При этом делал жалостливые-жалостливые глаза. Пришлось слегка прикрикнуть на него и напомнить, что он является бойцом подразделения, которым командует дядька Панкрат и обязан подчиняться своему командиру и находиться там, куда его посылает командование. В противном случае его действия могут быть рассмотрены как саботаж и дезертирство и наказание за это будет по законам военного времени. Кажется парнишка проникся. Он тепло попрощался с нам и, запрыгнув на телегу, отправился в обратный путь. Надеюсь доберётся до дома без происшествий.

Честно говоря, если бы не наш провожатый, то вряд ли мы смогли бы дойти до своей цели. Нет, до деревни мы бы в любом случае дошли, благо за время наших похождений по немецким тылам научились обходить патрули и посты. Но дойти до деревни мало, надо ещё и найти нужный дом. И в этом Григорий был просто незаменим. Мало того, что он двигался настолько бесшумно, что даже Рита это оценила, так он знал Красный Берег как свои пять пальцев.

Так огородами и проулками уже в темноте добрались до небольшого домишки, приткнувшегося в тупичке рядом с заросшим густым кустарником берегом речки Добысна. Место было удобное. Отсюда можно было незамеченным со стороны уйти в любой момент. В домике жила старушка, которая, увидев нас, лишь молча махнула рукой, заходите, мол, и полезла на печку спать.

Григорий по-хозяйски заглянул в печку и достал оттуда накрытый крышкой чугунок.

— Сидайте. Поснедаем чуток картохи да спать лягайте.

— Ты местный?— спросил я устраиваясь за столом.

— Тутошний,— парнишка сел напротив,— Как немцы пришли батька на войну ушёл, а в наш дом бомба попала. Мамку с братишкой сразу убило, а я в сарае был и меня контузило. Теперь вот с бабкой своей,— он кивнул в сторону печи,— живу, да в Жлобине у материной сестры двоюродной.

— Знаешь где немецкий госпиталь?

— Знаю. В бывшей барской усадьбе.

— Проводить туда сможешь?

— Смогу, только близко туда не подойти. Там везде охрана стоит.

— А если подумать?

— Нууу,— Гриша задумался,— Можно вдоль речки попробовать подойти. Только там мост и он охраняется. Если получится под ним прошмыгнуть незаметно, то дальше лесок почти к самой усадьбе подходит. Но там патрулей много. Ещё можно от церквы понаблюдать. Там правда не шибко видно, зато и не так опасно. Люди в церкву часто ходят, так что никто и не заметит.

— Ясно,— я побарабанил пальцами по столу,— Знаешь где казармы "Русской дружины"?

— Этих предателей?— в глазах Григория полыхнула ненависть,— Конечно знаю. То все знают.

— Нужно узнать, все ли они на месте. У них одна рота надолго уезжала и нужно узнать, вернулись они или нет. Это важно. Когда прибудет связной от партизан?

— То мне неизвестно. Утром схожу и передам, что вы здесь, заодно и про "Дружину" узнаю.

— Сегодня вторник. В субботу ближе к вечеру нужно будет проводить товарища сержанта,— я кивнул на Риту,— на базарную площадь. К этому времени мне нужна связь с отрядом. Ну а ты как вернёшься проводишь меня к церкви. На месте посмотрю, что там и как.

Вопреки словам Гришки народа у церкви не было. Лишь две бабульки вышли из неё, торопливо перекрестились, и, не поднимая взгляда от земли, посеменили по дороге. Я быстро осмотрелся. Увы, но от церкви из-за деревьев и строений была видна лишь крыша усадьбы Козел-Поклевских, в которой и находился госпиталь. На крыше было разложено большое белое полотнище с красным крестом посредине. Знают, сволочи, что наши по госпиталю бомбить не будут и пользуются этим. Ну да я, в отличии от других, взращен в другом времени и толерастией не страдаю. Если придётся, то расхреначу всё и глазом не моргну и мне без разницы, что там разложено на крыше.

Чтобы не привлекать внимания я решил зайти в церковь. Григорию ничего не оставалось делать, как пойти со мной. Перед входом снял кепку и под удивлённый взгляд моего провожатого перекрестился. Не сказать, чтобы я что в той, что в этой жизни был таким уж верующим, но к религии относился терпимо, главное чтобы она, религия эта, не лезла в мою семью и мою жизнь.

В церкви стоял ни с чем не сравнимый запах ладана и восковых свечей, что горели перед иконами. Не успел я осмотреться, как к нам подошёл священник в рясе.

— Здравствуйте!— он говорил абсолютно спокойно и даже как-то умиротворяюще, обращаясь ко мне,— Пойдёмте со мной. Вас ждут.

— Вы это мне?— сказать, что я был удивлён, это ничего не сказать. Я здесь впервые, более того, я только что вошёл. Гришка тоже стоял с открытым ртом,— Вы уверены?

— Так велел Старец, а он не ошибается.

Мы спустились по ступенькам куда-то вниз в подвал. Григорий остался ждать меня наверху. Перед массивной деревянной дверью мой провожатый остановился и рукой показал мне, чтобы я вошёл.

За дверью была абсолютная темнота. Я бы даже сказал, осязаемая на ощупь вязкая тьма.

— Знаешь ли ты, что означает твоё имя, Илья?— голос, что раздался из этой тьмы был каким-то...отеческим.

— Знаю,— ответил я, пытаясь хоть что-то разглядеть,— Оно имеет иудейские корни и означает "Мой Бог— Яхве",— почему-то я ни сколько не был удивлён тому, что этот самый Старец знает моё имя.

— Верно. Но есть и другое его значение. Крепость Господня. У нас же в православии твоё имя известно как имя Ильи-пророка, что на огненной колеснице по небу летит. Так же, как и ты. Не удивляйся,— невидимый Старец буквально угадал мои мысли,— мне многое ведомо. Я хоть и слеп, но вижу больше других людей. Вот и с тобой было мне видение, что должен ты сегодня в храм войти. На тебе благословение Господа. Не каждому дано умереть и возродиться в другом теле. Не бойся. Тайна эта ведома только тебе и мне и более никому. И так и впредь будет. Вижу, терзает что-то душу твою, покоя не даёт, хоть ты это порой и не осознаёшь. Всё от того, что появился ты в этом мире не просто так. Миссия на тебя возложена. Должен ты спасти души невинные, что страдают здесь, рядом. Слуги Сатаны устроили преддверье ада и терзают их и пьют кровь детей христианских. Спаси тех, кого сможешь и обретёшь покой на душе. Подойди ко мне, Воин.

Чиркнула спичка и тьму подземелья разметало по углам. От колыхающегося огонька зажглась свеча, за ней ещё одна и стало вполне возможно различать обстановку и сидящего за почерневшим от старости столом седовласого Старца. Я сделал три шага к нему. Старец довольно легко встал и поднял руку для крестного знамения. Я склонил голову.

— Благословляю тебя, воин Илья, на подвиг ратный. Во имя Отца, и Сына , и Святаго духа! Аминь! А теперь ступай и ничего не бойся. Господь поможет тебе!

Стоило лишь выйти из церкви, как Гришка пристал с расспросами; — А что, правда Старец там был? А какой он? А правда, что он всё-всё о человеке сказать может?

— А ты сам то что слышал про этого Старца?— спросил я.

— Да много чего, только не верю я в это. А вообще старики говорили, что всегда в лихую годину откуда-то приходит этот самый Старец и людям помогает. Только мало кто его видел в живую. А то, что он сам кого-то к себе зовёт, так я об этом и не слышал вовсе. Никто не знает, сколько ему лет, но старики сказывают, что даже когда они сами ребятёнками были, Старец уже тогда таким был. Это, конечно, церковные сказки и поповская пропаганда, но уж больно дюже интересно на него посмотреть и обо всём разузнать.

А я шёл и думал. Куда подевались настоящие священники в том, моём будущем? Как я уже говорил, к религии я всегда относился нейтрально, но вот когда священнослужители, если их можно так называть, начали освещать казино, виллы, джипы и яхты новых русских, когда они полезли в школы и даже в детские сады, вот тогда шкала моего к ним отношения резко поползла вниз. Однажды случайно услышал разговор одного "братка" с другим. Он хвастался, что "забашлял" в церкви и ему все грехи отпустили и он теперь чист, аки младенец и может опять начинать грешить, а потом ещё "забашляет" в всё будет "чики-пуки". Почему на Руси-матушке обязательно должно наступить какое-нибуть лихолетье, чтобы появились вот такие вот Старцы, не дающие людям окончательно оскотиниться и погрязнуть во Тьме?

Прошли мы с Григорием проулками-переулками да огородами и к месту расположения "Дружины". Серьёзно у них здесь всё. Высокий забор с колючей проволокой, вышки с пулемётами по углам, крепкие ворота с огневой точкой перед ними, сложенной из мешков с землёй. Домой вернулись уже под вечер. Рита с хозяйкой, которую, как я узнал от Гришки, звали баба Нина, о чём-то тихонько разговаривали, сидя за столом. Увидев меня баба Нина что-то тихонько пробормотала себе под нос и, перекрестившись на висевшие в углу иконы, полезла к себе на печку.

А через два дня, которые мы просидели не высовываясь на улицу, во избежании, так сказать, поздно вечером пришли гости. В дверь чуть слышно постучали и почти сразу в хату вошёл здоровенный детина.

— Доброго вечору, хозяева! Не дадите ли водицы испить? Только мне бы колодезной,— поздоровался он и произнёс пароль, который мне сообщили в Жлобине.

— И тебе не хворать, добрый человек! Пей на здоровье. Только в колодце водица с тиной,— назвал я отзыв.

Детина ощерился, что, по его мнению видимо должно было означать радушную улыбку; — Ну и добрэ! Заходьте!— обернулся он наружу.

Тотчас в хату вошёл мужчина средних лет с шикарными "будёновскими" усами. Он выпрямился и стало видно, что и ростом Боженька его не обидел.

— Здравствуйте, товарищ Копьёв! Я командир отряда Сидарчук!

Я вытаращил глаза от удивления. Гость это заметил.

— Вас узнал фотограф. Мы несколько раз получали газеты с Большой земли и там была ваша фотография. Газеты мы передавали фотографу, чтобы расклеили по городу, а у него профессиональная память на лица. Поэтому к вам на встречу пришёл я, а не связной. Кроме того, переданная вами информация о госпитале подтвердилась.

— Каким образом?

— Две девочки смогли сбежать оттуда. Они перед осмотром врачей натёрли всё тело крапивой и их поместили в отдельный карантинный блок. А там охрана была слабая и им ночью удалось убежать. В лесу их встретил наш дозор. Они рассказали, что их перед осмотром проводили мимо комнат, в которых на столах лежали дети, а на полу стояли тазы с внутренними органами. Ещё они видели, как выносили трупы умерших детей. Много трупов. Мы этих девочек чуть в чувство смогли привести и всё равно они ночами с криком просыпаются.

— Ясно! Значит вы должны понимать важность предстоящей операции. Важность и опасность. Сколько у вас бойцов и есть ли связь с Большой землёй?

— Вы, товарищ майор, опасностью нас не пугайте. У нас каждый готов, если потребуется, жизнь отдать за Победу. В отряде 67 бойцов. Связи нет. Теперь нет,— гость вздохнул,— Три недели назад после сеанса связи нарвались на немцев. Радистку убило, а рацию осколком мины посекло.

— Хреново! Очень хреново! А что соседние отряды? С ними связь есть?

— С другими отрядами связь через тайники, но это займёт много времени.

— Б...!— очень мне хотелось выматериться, но я сдержался. Штурмовать гарнизон численностью под тысячу сотней бойцов это чистой воды авантюра. Да и то сотня наберётся, если за старшиной пойдут те самые 30 человек. А если не пойдут? Тогда мы все здесь и ляжем и детей не спасём. А ведь немцы запросто могут остановить на станции какой-нибуть состав с перебрасываемой на фронт живой силой и тогда нам гарантированно придёт северный полярный лис писец.

С Силантием Михайловичем Сидарчуком, командиром отряда, договорились, что будем поддерживать связь и встретимся ещё раз уже перед самой операцией, чтобы всё уточнить и согласовать. На том и распрощались. Он пообещал всё же отправить связников к тайникам и сообщить в другие отряды о необходимости срочно встретиться.

В субботу ближе к условленному со старшиной времени отправились к рыночной площади. Рита, переодевшись в деревенскую одежду, в сопровождении Григория и я, чуть пораньше, в форме немецкого майора. Привлечь к себе внимание я не боялся. Наша авиация буквально вчера разбомбила жлобинский железнодорожный узел и здесь, на самой станции Красный Берег и на подъездных путях скопилось несколько эшелонов с личным составом, техникой и различными грузами.

На улицах немцев стало ещё больше, при чём не знакомых друг с другом. Так что быть узнаным, вернее не узнаным, я не боялся. Для полноты картины перед выходом я прополоскал рот вонючей самогонкой и немного плеснул себе за воротник кителя, чтобы пахло сильнее. В таком виде, изображая пьяного и слегка покачиваясь, я вышел на улицу. По пути до рыночной площади даже докапался до патруля за нарушение формы одежды. Расслабились, понимаешь, здесь в тылу. В то время, когда их комрады в окопах на фронте проливают кровь за фюрера, пытаясь остановить злобных большевиков, они здесь даже не утруждаются почистить сапоги и ходят так, словно только что из собачьего дерьма вылезли. В общем ни дать, ни взять пьяный самодур офицер. Естественно проверять документы у меня никто не стал. Патрульные, наверное. вздохнули с облегчением, когда пьяный майор махнул на низ рукой и нетвёрдой походкой направился дальше.

Всё так же покачиваясь дошёл до кафе с уже знакомой мне по Жлобину табличкой "Nur fur Deutsche". Краем глаза увидел Риту с Гришкой, стоящих неподалёку от входа в пивную. Грамотно стоят. И сами не на виду и вход видно отлично. А я, тем временем, ногой толкнул дверь в кафе и вошёл. Слегка покачиваясь осмотрел зал. Либо день такой, либо заведение не особо жалуют, что удивительно учитывая, что оно одно такое здесь. Зал был полупустой. Ко мне тут же подскочил официант и услужливо склонившись на ломаном немецком сказал; — Рады вас видеть, герр майор! Чего изволите? Есть свежее пиво, шнапс, коньяк, русская водка. Из закусок колбаса, сало, жареная курица, жареная свинина.

Я пьяным взглядом уставился на говорившего. Типичный представитель своей профессии, правда времён, так ДО революции.

— Пиво тащи, свинья! И колбасу! Жареную! Да пошевеливайся, свинья!— я сделал вид, что хочу пнуть официанта, но он умело, чувствуется опыт, увернулся и буквально испарился.

Со словами "свинская страна", так, чтобы слышали посетители, я сел за свободный столик у окна, из которого был виден вход в расположенную напротив пивную.

— Вы позволите, герр майор?— я поднял взгляд от стола, всё ещё изображая пьяного. Передо мной стоял гауптман.

— Присаживайтесь, гауптман,— я икнул,— Хоть одно приличное лицо в этом захолустье.

— Благодарю вас, герр майор! Позвольте представиться, гауптман Ранке. Можно просто Карл.

— Майор Штирлиц. Макс Штирлиц,— я кивнул гауптману,— Я бы выпил с вами, Карл, но мне до сих пор не принесли мой заказ. Где, чёрт побери, моё пиво?— последнюю фразу я проорал.

Официант материализовался буквально через секунду с подносом в руках.

— Не извольте беспокоиться, господин майор. Вот ваш заказ,— он споро выставил на стол кружку с пивом и тарелку с жареными колбасками. Напротив гауптмана он поставил маленький графинчик, судя по цвету с коньяком и тарелку со свиной рулькой. Я взял в руки кружку и отсалютовав ею сделал изрядный глоток. Если честно, то пиво было очень даже не плохим, но нужно было отыгрывать роль всем недовольного вояки. Я сморщился и поставил кружку на стол.

— Это не пиво, а свинская моча. О, майн Гот, как же я хочу оказаться в моём дорогом Кёльне, зайти в "Brauhaus Sion" и выпить там кружечку превосходного кельша. А теперь Кёльна нет. И старого доброго бара тоже нет. Проклятые островитяне всё разбомбили,— я аж пьяно всхлипнул. Разоблачения я не боялся, тем более, что в своё время несколько раз был в Кёльне и побывал и в самом старейшем пивном баре "Brauhaus Sion". Конечно оригинальное здание было разрушено в результате бомбёжек и это был новодел.

— Не расстраивайтесь так, герр майор,— гауптман попытался успокоить,— Лимонники нам за всё заплатят. Вот раздавим русских и займёмся их островом. А насчёт пива вы правы, здесь оно дерьмовое, но другого всё равно нет. Позвольте угостить вас коньяком.

— С удовольствием,— я благодарно кивнул,— И называйте меня по имени, Макс и давай на ты.

— Благодарю, Макс. Тогда и ты называй меня Карлом,— гауптман разлил коньяк в две рюмки и подвинул одну в мою сторону,— Прозит!

— Прозит,— ответил я и отпил половину рюмки, покатав напиток во рту,— Не дурной коньяк. Конечно не сравнится с тем, что мы пили во Франции, но учитывая, что мы сейчас в России, тоже вполне не плох.

— Вы были во Франции?

— Ещё до русской компании. Благословенные были времена, Карл. Вот где рай на земле. Изысканные вина, коньяк и прекрасные француженки. А здесь, в России только мороз, грязь, вши и берёзовые кресты. Увы, но о Франции нам с тобой остаётся только мечтать. Давай выпьем за мечту, друг мой.

Ну что могу сказать. В очередной раз убедился, что эуропейский организм пить наравне с нами не может в принципе. Хилые они. Да и, если честно, я жульничал. Пил через раз, да и то не полную. В общем развезло моего "друга" гауптмана капитально. Зато язык у него развязался. От него я узнал, что служит сей гауптман при том самом госпитале и занимается вопросами отправки отобранного контингента. Что следующая отправка произойдёт через пять дней и что через четыре дня обещали начать пропускать составы через Жлобин, а значит и со здешней станции наконец-то уберут эшелон с топливом и ещё один со боеприпасами, который какой-то умник поставил бок о бок с цистернами. Из двух других эшелонов, которые везли пополнение на фронт, личный состав сгрузили и отправили пешком.

Я вытащил из кармана часы, ещё те, золотые, что у майора, хозяина этого мундира, нашлись, и открыл крышку. Время приближалось к 7 часам, а старшины всё не было. Гауптман увидев блеснувшую крышку завистливо хмыкнул. Я разлил коньяк по рюмкам и предложил выпить. Естественно мой визави не отказался. Опрокинув в себя благородный напиток он уронил голову на стол и захрапел. Готов. Я жестом подозвал официанта и, бросив на стол несколько марок ( вот в чём в чём, а в немецких деньгах у нас недостатка не было, благо разжились в качестве трофеев), попросил позаботиться о моём друге, а сам, напялив на голову фуражку, чуть покачиваясь пошёл на выход. Причина моей спешки была проста; к пивной подъехал мотоцикл, за рулём которого сидел знакомый мне по встрече в лесу Сергей, один из людей старшины, а из коляски шустро выскочил его напарник Николай и быстро посмотрев по сторонам бросился в пивную.

Так, это "ж-ж-ж" не спроста. Но почему нет самого старшины? Всё так же изображая подвыпившего направился к пивной.

Сергей, увидев идущего к нему немецкого офицера, явно занервничал. Впрочем такая реакция будет у любого солдата любой армии при приближении к нему пьяного офицера. Чёрт его знает, что придёт в дурную пьяную голову.

— Aufstehen! Stillgestanden! (Встать! Смирно!)— гаркнул я. Сергея буквально сдуло из-за руля мотоцикла и он вытянулся в струнку. Все, кто был поблизости прикинулись ветошью и предпочли по-тихому исчезнуть, пока пьяный самодур не обратил на них внимание. Выскочивший из пивной Николай резко затормозил у двери, не зная, что ему делать. В принципе, будь я действительно немецким офицером, у него был бы конкретный залёт. Распитие спиртных напитков во время службы это в любой армии чревато не хорошими последствиями. Я, не обращая на них внимания, полез в коляску, при этом чуть заметно махнув рукой наблюдавшей за всем происходящим из-за заборчика Рите. Она наверняка узнала этих двоих. Устроившись в коляске под удивлёнными взглядами Сергея с Николаем я снял фуражку, пригладил волосы и едва слышно прошипел; -Поехали! Чего встали столбом!?

К счастью замешательство этих двоих длилось секунду. Сергей ударил ногой по кикстартеру, а Николай запрыгнул на заднее сиденье, по прежнему не сводя удивлённых глаз с меня. Узнали, черти. Проехав немного я махнул рукой в сторону глухого проулка. Мотоцикл свернул и остановился. Я выбрался из коляски.

— Где старшина?

— Това...,— рот Николая сам собой начал растягиваться в улыбке, но пришлось его осадить.

— Герр майор. Так где старшина?

Эти двое переглянулись и в молчании уставились на меня. Ладно, попробуем с другой стороны.

— Где продаётся славянский шкаф?— произнёс я пароль. Мои оба собеседника синхронно выдохнули.

— Славянский шкаф уже продали, но есть никелированная кровать,— чётко по словам ответил Сергей. Я ещё в прошлую нашу встречу заметил, что он более сдержанный.

— Вот и добрэ! Так где ваш фельдфебель?

— Он сегодня разводящим в карауле на станции и не смог прийти на встречу, отправил нас. А мы в мотопатруле разъезжаем по округе.

— Ясно! Передайте старшине, что я буду ждать его завтра вечером по адресу Моховая 11. Это срочно. Пусть выкручивается как хочет, но он обязан быть там. Всё запомнили? Тогда свободны.

Старшина пришёл часов в восемь вечера. Накануне я отправил Григория, едва они с Ритой вернулись, в отряд Сидарчука. На встречу и разработку детального плана времени уже не было. Детей вот-вот должны увезти в другие госпиталя. Задача у партизан была простой и одновременно сложной. Они должны будут ударить по госпиталю и вывезти детей в безопасное место.

— Проходи, Иван Силантьевич,— я поздоровался с бывшим старшиной,— Рассказывай, как дела обстоят.

— Дела обстоят хуже, чем хотелось бы, но лучше, чем могло быть,— Плужников сел за стол, косясь на сидевшую в углу и делавшую себе маникюр ножом Риту.

— О, как! А поподробнее?

— Не успели приехать, как сразу начали ходить в караулы. Охраняем станцию, госпиталь, внутренний караул и патруль. С верными людьми переговорил, все ждут сигнала. Возможно когда начнём, сможем ещё кого перетянуть на нашу сторону.

— Что с техникой?

— Вот здесь лучше, чем ожидалось. Как оказалось, все броневики и наши и немецкие на ходу и боезапас на них надо только загрузить. Я аккуратно так пообщался с начальником мастерской, тоже из бывших пленных, военинженер Ермилов, откровенно ему всё рассказал. Честно, держал в кармане пистолет на всякий случай. А он сам вдруг вытаскивает из своего кармана пистолет и говорит мне, мол я думал, что ты, фельдфебель, сука, а оно вон как оказалось. В общем вся техника, в том числе и огнемётный танк, готова к бою. Экипажи сформированы.

— Есть возможность быстро достать взрывчатку?

— Переговорю с Ермиловым. Сколько нужно?

— Чем больше, тем лучше. Нужно послезавтра ровно в полдень взорвать на станции эшелон с топливом. Да, старшина, — ответил я на немой вопрос Плужникова,— послезавтра начинаем. Всем своим скажи, чтобы как начнём, повязали белую ленту себе на правую руку ниже локтя. Кто будет без этого опознавательного знака, те враги.

Мы сидели ещё часа три, прежде чем Плужников ушёл. Пока Фортуна нам улыбалась. Послезавтра рота старшины заступает во внутренний наряд, а один из взводов на охрану госпиталя. На станции будет в карауле первая рота, где собрали в основном отморозков-садистов, а третья рота остаётся в качестве резерва. Я высказал сомнения в возможности взорвать эшелон, если на станции будет дежурить верное немцам подразделение.

— Есть там пара человек,— задумчиво произнёс старшина,— Забитые, все их шпыняют. На акции ездят с явной неохотой. Вилкас давно бы их сдал в гестапо, но тогда вся его репутация перед немцами коту под хвост. Он же у них считается самым преданным и надёжным и вдруг у него в роте такое. Переговорю я с ними, предложу отомстить за все унижения.

— Ты смотри аккуратнее с ними. Могут и сдать и тем выслужиться.

— Ничего. Двум смертям, как говорится, не бывать.

— А вот этого не надо, старшина. От тебя сейчас фактически зависит успех всей операции. Пошли для разговора кого-нибуть из своих парней.