12. Гуппи обыкновенная

— Папа, ты не спишь? — спросила я просто так.

У меня прекрасный слух, но даже с заткнутыми ушами я могу видеть желтую полоску электрического света под его дверью. Можно было не стучать, но для меня это не вариант. Я не хочу, чтобы ко мне в комнату и в душу входили без стука. Даже если родной отец. Но ведь нельзя требовать от других то, чем пренебрегаешь сам — правилами хорошего тона. Не лгать, вот этого не получится. Увы… Как там в песне Королевы было: и правда — острый нож. Но я и от Мадонны не жду спасения. Спасение утопающих — дело моих собственных рук, и я отдернула от тонкой двери кулак.

— Как было?

Папа открыл так быстро, будто стоял на низком старте в того самого момента, как открылась входная дверь. Спросил ни «что-нибудь надо?», а как было? Да ничего не было…

— Так. Сказка о потерянном времени. Вечере… Еда, правда, была вкусной. Но чай я могу с тобой выпить, если хочешь…

— А не чай ты тоже пила?

Мы так и стояли через порог: он не выходил ко мне, я — к нему.

— Бокал вина. Полбокала… Дорогое, наверное. Название не посмотрела в меню, так что извини, не скажу…

— Ну я вряд ли отведу тебя в ресторан, чтобы посмотреть в меню…

— Папа, глупая шутка. Я устала. Пойду спать, если ты не хочешь чаю.

— Хочу.

Но не чаю, не горло прополоскать, а мне мозги. Хотя за что? Они у меня пока на месте. Не пропила их с Глебом за три вечера. Хотя дни рабочие выдались тяжелыми. И завтра снова на телефон.

— Я хотел вчера сказать, что тебе не надо идти… — проговорил папа, когда я стояла к нему спиной и лицом к чайнику. — Думал, сама догадаешься.

— Я шла с подругой за компанию…

— В плохую компанию, сама же сказала…

— Папа, я ничего такого не сказала…

Повернулась и уставилась в его уставшее ужасно старое лицо.

— Я сказала, что парень мне не понравился. Он не плохой, но ничего серьезного с ним не может быть…

— А ты ищешь серьезное?

Теперь папа стоял на пороге кухни: и ни туда, и ни сюда. И ни в зуб ногой в понимании моей личной жизни.

— Папа, мне двадцать пять лет! Почти…

— Поэтому и не может в твоем возрасте быть ничего серьезного. Если в восемнадцать не склеилось, то нужно дождаться своего человека, а не хвататься за всякое говно… Извини…

Да, папа такие слова в разговорах со мной обычно не употреблял.

— Твое маме было тридцать пять и ничего…

Так и хотелось ответить — ничего хорошего и не было. Пустая жизнь от дома до аптеки… Не за лекарствами, нет, а чтобы их продавать. Наверное, скучнее может быть только работа библиотекарем. В аптеке быстрее встретишь кого-нибудь из завалявшихся. Сердечко шалить у мужиков начинает годам к пятидесяти, а вот тяга к книжкам просыпается только к семидесяти… Ну а на кладбище за четыре года папа ни с кем так и не познакомился. А ведь это могло бы стать вариантом решения моей проблемы.

— Пап, я никого не ищу! Я сходила в театр с подружкой. И в ресторан с подружкой… Никаких непристойных предложений мне не делали!

Господи, я уже не знала, какое заклинание сказать, чтобы вода в чайнике закипела быстрее мозгов в моей трещащей голове.

— А сделают. Потому что мужиков в двадцать пять только и интересует что…

Я не услышала, как отключился чайник, потому что услышала от папы слово на букву «п» из пяти букв, которое ни в кроссвордах не печатают, ни дочерям не говорят. Даже взрослым. Даже поздним вечером. Перед чаем.

— Пап, у меня все хорошо. Если я ложно дала тебе понять, что решила срочно кого-то найти, то извини, это не правда. Пожалуйста, не надо таких разговоров больше. Давай просто попьем чай и пойдем спать. Мне рано вставать.

Последняя фраза уже набила оскомину. Да и вообще весь этот вечерний чай. Иногда мне хотелось пить его одной и чтобы в квартире было не наиграно тихо. Потом становилось тихо в груди — что же я за дочь такая, если желаю смерти собственному отцу? Нет, не так… Я желаю нам с ним другой жизни. Но ее нет. Она только выдуманная, виртуальная, вконтактная… А контакта с отцом у меня нет. И вообще больше никого и ничего нет. Только виртуальные признания в любви…

Мой принц из Барнаула испачкал мне стену стишком:

Ну и кто его лирическая героиня? Я, что ли? Или у меня просто стена пустая… И меня так утешают. Или ему скучно, и он предлагает скучать вместе. Но как же мне надоела эта имитация жизни в сети. Ее нет. В сети только одиночество. А в жизни — только удел мадам Бовари…

А дальше был день как день — рабочий. Но к привычной головной боли добавилась боль сердечная. Я проклинала телефон, спрятанный на самом дне сумки, чтобы даже желания не возникло нарушить установленные в компании правила — никакого личного общения во время работы. Да чего личного может быть с Виноградовым?! Ни личного, ни приличного.

Я косилась на соседок, боясь поймать косые взгляды. Дурында! Будто на лице написано, что я жду весточку от непонятно кого — от того, кого, нормальному человеку понятно, нужно послать в известном всем направлении. Но я не посылала и против воли и здравого смысла ждала от него весточки, хоть какой… И я так боялась выдать окружающим теткам свои эмоции, что решила в перерыв взять сумку якобы сходить в магазин. И я действительно купила себе колу в надежде повысить давление и самооценку, когда не обнаружила в телефоне ничего, кроме лайка к моему утреннему ответу на якобы признание в любви:

Я не смирилась с тем, что Глеб не позвонил, не прислал никакого сообщения, да и с тем фактом, что он вообще мог обо мне не думать. Так почему же я не могла? Ни дышать, ни работать… И вести себя, как обычно… Никто ведь ничего не подумает — мы все в перерыв зависаем в телефонах каждый по своей собственной причине. Ну так почему моя причина могла вдруг измениться? Я проверяю лайки и не более того… Но лайки меня резко перестали интересовать — как отрубило все, что было до Глеба.

Брось, дурында… Тебе просто обидно, что он так легко от тебя отказался. Не получилось с этой дурой — и ладно, пойду за другой… Их тут пруд пруди, можно и золотую рыбку выловить, а не гуппи обыкновенную. Сама повела себя по-детски, вот тебя не по-детски и отшили. И если сейчас не уберешь руки от пуговиц, то их придется перешивать или вообще выкинуть кофту, если выдерешь со злости пуговицы с корнем. А зрить в корень нужно проблеме — Глеб не вариант, вот просто не вариант… Хотя почему бы и нет, а лет так через десять я встречу своего человека… Была бы жива мама, я хоть бы спросила, как она тридцать пять лет папу дожидалась — неужели одна?

Но спросить некого — только отражение в пудренице, но не хватит всей пудры, чтобы запудрить мозги и отключить их. Нельзя анализировать то, что априори идет вразрез со здравым смыслом. Но если вся моя жизнь неправильная, то еще один неправильный шаг не сделает на моей улице погоды — в Петербурге всегда дожди, поэтому наши мальчики и не замечают, как от их действий плачут наши девочки. Зачем им? Они эгоисты! Так почему тогда нам, девочкам, так трудно думать только о себе любимых? А не о папах, соседях, чужих женах… Будет им плохо или не будет — еще под большим вопросом, а нам уже плохо от безвыходного одиночества. Ну не буду я на сайте сомнительных знакомств знакомиться. Уже познакомилась через сомнительный телефон — разве мало?

Снова перерыв, снова телефон в руках и… Нет, это сообщения из банка: на кредитке исчерпан лимит в пятнадцать тысяч. Я чуть телефон не выронила, а потом сумку — кошелек, он на месте, а кредитная карта… Она же у меня в кармашке отдельно лежала на всякий случай, а он открыт — я туда сдачу на кассе засовывала. Приспичило заплатить наличными за бутылку газировки… Пара монет есть, а кредитки нет. Последнее сообщение о снятии девятьсот девяносто девяти рублей пришло два часа назад. Да и вообще кредитка была очищена за пятнадцать минут… Если бы не беззвучный режим телефона, я бы еще по дороге из магазина обнаружила пропажу. И если бы не запретила себе проверять сообщения от Глеба, то хотя бы сидя в рабочем кресле увидела первые транзакции…

— Сима, что случилось?

Да, мое выражение лица говорило само за себя. А выражение глаз было тупое: если бы мне не сказали позвонить в банк, я бы не позвонила.

— Сима, иди в полицию. Потом отработаешь…

Мне реально сейчас нужны были команды. Отработаю… Я не оформила на карту страховку. Вообще думала выложить ее дома и как-то оставила в сумочке… Как-как! Я же летнюю сумочку оставила дома, а сегодня меня дернуло ее поменять! Обещали солнце, а не дождь! Вот и вынесла карту из дома… Хотя ни карты, ни сор из дома не выносят!

Ноги подкашивались — и я впервые действительно проклинала каблуки. Заявление, как оказалось, требовалось написать от руки — я переписывала его раза три, напрочь забыв, как пользоваться ручкой… И правила родного языка в отсутствие поганой автозамены… Обстоятельства автозаместили мой мозг, как-то… Незаметно для меня.

— Ваше заявление уже десятое за неделю, — попытался успокоить меня представитель чужого порядка, в моей голове порядка не наблюдалось. — Так что не вы одна такая…

Он не добавил — дура, я это добавила сама и пошла в банк. Давно у меня не тряслись коленки так, как сидя на стульчике перед представителем банка. Даже в квартире Глеба было спокойнее.

— Вы сейчас можете сделать минимальный платеж в две тысячи. Тогда вам не начислят проценты, — вещала девушка абсолютно спокойным голосом. — Разбирательство может занять месяц. И стопроцентного покрытия у вас все равно не будет. Возможно, простят семь тысяч, а остальные восемь вам придется оплатить самой. Я вам это говорю, чтобы вы были готовы, когда потребуется, сразу внести деньги…

А вы всегда готовы вынести клиенту мозг. Хотя мне выносить уже, кажется, нечего… Как я выкрою из крохотной зарплаты эти деньги, непонятно. Даже без маникюра я не ужмусь настолько — я только что сапоги зимние купила. Идти к папе? Так он ответит, что на похороны себе откладывает… Брать кредит на погашение? Так я же не оформлена нормально. Господи, ну за что…

Женская солидарность — не будем называть ее громким словом дружба — все же существует. И это не может не радовать. Пока я с высунутым языком бегала по инстанциям, наши барышни решили ради меня пожертвовать нашим ежемесячным суши. Ну да — с миру по нитке, со всего отдела по пятьсот рублей — нищему рубаха, и никогда еще я не чувствовала себя таким дном. Если напрячься, у меня порой выходит аж двадцать пять штук чистыми.

Штук… Кусков хлеба с маслом. Один раз я зашла на Кузнечный рынок и оставила там столько, сколько с меня взяли залогом в банке. Вернулась домой с куском соленого палтуса и с чувством осетрины второй свежести. Пессимист с оптимистом беспрестанно боролись в моей душе: мне уже двадцать пять или еще двадцать пять. Какую подушку безопасности нужно иметь, чтобы позволить себе искать новую работу?

Но кому я нужна в двадцать пять с дипломом библиотекаря и опытом телефонной барышни? Вы, барышня, ку-ку, совсем ку-ку… Конечно, спустить подушку безопасности на сапоги верх разумности. Но ведь зима на пороге и вообще… Мне же всего двадцать пять! Будет… Я хочу сапоги сегодня. В гроб в тапочках кладут! Мама бы сказала, что у нее в двадцать пять зимних сапог не было и ничего, не умерла. А бабушка вообще в валенках ходила и все… Все у нее было хорошо. А у тебя, Сима, и в зимних сапогах все плохо… Что ж, пессимист снова одержал победу. Кто бы сомневался…

— Я вам все верну, обязательно…

— Только не всем сразу, — улыбнулись мне, а мне в ответ захотелось расплакаться.

Только не от радости, что мне зажгли свет в конце тоннеля, а от жалости к себе — противно, когда тебя жалеют. Но хоть сами предложили, не пришлось унижаться. Как говорил Булгаков, никогда ничего не проси. Особенно у тех, кто сильнее… Они сейчас сильнее, над ними не висит неожиданный кредит. Сами предложили. Но ведь это я не закрыла кармашек и накормила шайку мошенников. А могла бы килограмм красной икры купить. Могла… Ничего я не могу!

— Слушайте, — не успокаивался женский коллектив. — Нам нужно организовать кассу взаимопомощи, — предлагал не кто-то конкретно, а все скопом. — Жопа, как говорится, случается неожиданно. Нужно, чтобы у нас всегда был неприкосновенный запас. На пятьсот рублей мы же не обеднеем, а? Согласны?

Не обеднеем, наоборот в душе обогатимся. Снять последнюю рубаху куда круче, чем отстегнуть лишнего бабла, чтобы не скучать в день рождения… Глеб Виноградов спустил на случайную бабу столько же, сколько сейчас пообещали мне коллегини. И я оказалась тем самым воришкой — взяла чужое, а ему отрабатывать… Нет, нельзя так думать, он заслужил такой финал и… Стишок от меня, друзьям на потеху:

Даже смогла отыскать в интернете фотку похожего на Глеба парня. А я все думала, что в нем такого знакомого… Смутно. Он смутно напоминал Алекса Петтифера, английского актера. О, да… Глеб тоже был страшно красив, и так назывался единственный фильм, который я смотрела с этим актером. Ой, у него еще есть фильм «Анатомия любви», но его смотреть я не стану… Как и узнавать интерпретацию данного словосочетания Глебом, сочетавшись с ним непонятными отношениями.

Сейчас вот встану и пойду домой. Как всегда. Три шага в компании коллегинь, а потом бегом на метро. Папа снова вспомнит про какое-нибудь лекарство. На углу нашего дома есть аптека. И это единственное налево, на которое я пойду. И все будет, как прежде. Не хорошо, а как прежде. Я же как-то жила до встречи с блондином с карими глазами. Это такое редкое сочетание, и поэтому Глеб Виноградов может оказаться редкостным негодяем.

Я договаривала последние рабочие минуты — три респондента и домой. Смотрела с надеждой на соседние столики — только не обсуждайте больше мою ситуацию, только не обсуждайте… Вдруг мне простят весь долг, а не половину. Ведь случается же чудо… День нынче просто чудесный. Без дождя — иначе бы я давно до нитки промокла с этой беготней.

Но мне хватило собственного дождя, чтобы кофта прилипла к спине, когда я ступила на последнюю ступеньку — сейчас асфальт расплавится под моими ногами, а мне нужно как-то шагнуть вперед, потому что меня подпирают сзади. Зачем я написала стишок? Зачем послала молнии во Вселенную?

Глеб сделал то, что пообещал сделать — встречал меня с работы с букетом. Чтобы проводить до метро?