13. Редкостный блондин

Розы… Теперь я буду их ненавидеть. И вот же гад! Выбрал разноцветный букет, чтобы ненависть распространилась на весь розовый спектр. За километр теперь буду все цветочные павильоны обходить! За что… За желание получить тысячу в карму, поздравив незнакомого пьяницу!

Заинтересованные взгляды тысячью ножей вошли мне в спину, выпрямив ее до боли в лопатках, да и во всех позвонках! Сколько их там… Даже павы так не выплывают, как я из дверей офиса! И если месяц под косой у меня не горел из-за отсутствия оной, то звезда позора вне всякого сомнения зажглась во лбу исправно — ею меня наградили те, кто шёл впереди и теперь оглянулись. Не на мой возглас (я молчала, как рыба. Как Русалочка, не чувствующая ног), а из общепризнанного женского любопытства, чтобы узнать, кому же так повезло. Знали бы, что забыли частицу «не», отрицательную, но как тут станешь отрицать знакомство! С которым не повезло!

Неизвестный пока им субъект с термоядерным букетом сделал первый шаг… От столба. Или непонятно какой по счету в наших отношениях, насчитывающих уже четыре дня. Ать-два, налево… От столба и от жены, своим появлением пригвоздив — пусть даже невольно — меня к столбу позорному. Хорошо, пока не к виселице! Но темп взят правильный! От него за три дня уже повеситься хочется! Он умеет предугадывать опасные желания — галстук оставил дома, а про ремень на брюках даже знать не хочу. Пусть его отец им воспользуются по назначению! Детей, может, бить и нельзя, а вот великовозрастных засранцев очень даже нужно.

— Прости, что снова не позвонил.

Букет впечатался мне в грудь, пришлось брать — как щит, но дарителя на грудь принимать не собираюсь. Ни за какие коврижки — ни за какие букеты!

— Я наказан за своеволье сполна, так что не переживай. С шести тут истуканом стою, тебя карауля. Чтобы не сбежала. Ведь сбежала б, позвони я, верно?

Я кивнула, не в силах ответить даже таким же шёпотом, каким он начал прерванное прошлым вечером общение. Никто из моих ничего не услышал, просто физически не мог превратить уши в локаторы, как были в мультике у Большого Уха. Я ведь три спасительных и одновременно капитуляционных шажка сделала, чтобы Глеб не сумел подойти к нашей группе вплотную.

Имидж он не сменил. Все такой же небрежный — расстегнутое пальто… Понятно, почему замерз, стоя на одном месте! Так стоит же на своем — будешь со мной встречаться, и все тут! Или на нем плащ? Просто без пояса и того же цвета. Пояса носили только в молодости моего отца. У него даже плащ с тех времён сохранился, до колен, с отложным воротником… Там винтаж, а тут с иголочки и вешалочки бутика, куда таким, как мы, путь заказан. И что я тут делаю, спрашивается? Нет, я с работы выхожу… А что делаю с букетом, который подобный тип не дарит подобным девушкам, мне скажут завтра в начале смены.

— Короче, мне срочно нужен глинтвейн. Я заказал столик. И такси — через час. Чтобы ты ничего дурного не подумала. Дома все равно жрать нечего. Я до работы сегодня не дошёл. До холодильника получилось дойти… Сима, что ты так на меня смотришь? Не рада видеть, да? Но ты же сказала, что подумаешь… Ради глинтвейна из белого вина ты вытерпишь меня час? А потом подумаешь, ладно?

Он подставил локоть, и я, не думая, как в театре, или наоборот думая, что иначе буду выглядеть еще глупее, взяла его под руку. Что я скажу завтра, что… Но об этом, как водится, нормальные женщины думают завтра. Но я же не нормальная, я телефонная… Женщина. Но ведь я женщина, и это абсолютно нормально для женщины нести букет роз, идя под руку с мужчиной. Красивым, стоит заметить… Сексуальным, о чем не стоит думать… Совсем не стоит! Вот не будь он женат… Ты бы с ним, Симочка, никогда и не познакомилась. За ним тогда явно толпа ходила, и эту толпу он водил в родительскую квартиру… Ну ведь так было… Сколько? Десять лет назад, наверное. А скольких — история умалчивает, и слава богу! Правда, ремонт там сделан позже… Но от побелки потолка ничего не меняется, верно? И не верно получать удовольствие от близости чужого неверного мужчины. Но как запретить себе его получать?

— Сима, можно тебе позвонить? — услышала я над ухом.

— Завтра? Не надо… — проговорила я сквозь противные липкие мысли, обволакивающие последние мои мозги.

— Сейчас. Мне очень надо… Чтобы ты остановилась. Ну куда ты бежишь? Вино еще не подогрели… А я успел согреться от твоей близости. Теперь мне нужно остыть, а то глинтвейн из ушей пойдет. Сима, — Глеб сжал пальцы сцепленной с ним руки. — Куда ты пытаешься убежать? От меня? Или от себя?

Мы уже шли медленно. Значительно.

— Скажи, что рада меня видеть. Соври. Мне будет приятно, а тебе спокойнее. Час… Это не пять минут, за него много не сделаешь. Сима, о чем я тебя попросил?

Он сильнее стиснул мои ледяные пальцы.

— Идти помедленнее.

— Ответ неправильный. Сказать, что ты рада меня видеть.

— Я рада тебя видеть…

А у самой перед глазами асфальт с очередной выбоиной. Но даже запнувшись, не упаду — он меня держит. Падать — так вместе с ним, в бездну, нырять в омут с головой… И не выныривать два месяца. Два месяца — это разве много? Для некоторых это целая жизнь. Эти некоторые — я?

Два месяца — это не двадцать минут. Никогда еще я не ходила так медленно. Глеб тащил меня назад, постоянно — будто одергивал мои нехорошие мысли. Эти двадцать минут включены в оставшийся до такси час и какова будет такса этого вечера? Моя исповедь? Но мне сказать нечего — ему. Все сказано, пусть не все передумано… Но это сейчас неважно. Сейчас нужно собраться и не растаять от тепла его руки, не опьянеть от пьяных яблок и не согласиться на то, за что потом сгорю от стыда без всякого инквизиторского огня. Как там было у Евтушенко — дай нам, бог, то, за что не будет потом стыдно, потом — это уже завтра, а завтра не за горами, а за несколькими часами, которые я явно проведу без сна.

— Сима, ты замечала, что в центре перестаешь замечать людей и рассматриваешь только здания?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Это намек повернуть к нему голову? Но так, вышагивая рядом бравым солдатом и видя лишь асфальт под ногами, как старая зашоренная лошадь, легче представить, что все это происходит не со мной. Или со мной, но при других обстоятельствах, с другим человеком рядом, которому действительно буду важна я, а не собственное хорошее настроение, которое я, точно королевский шут, должна ему обеспечить любой ценой. Даже потерей собственного достоинства.

— Глеб, у меня были планы на вечер…

— У тебя не было планов, — его пальцы поднялись до моего локтя, точно у конвоира. — У нас были планы. Я сказал тебе еще вчера, что мы идем поужинаем вместе. Ты приготовила ужин папе, а я, можно сказать, приготовил его для тебя — круговорот еды в природе. Пожалуйста, не порть вечер. Он уже данность, я никуда тебя не отпущу. Ты же не хочешь испортить еду своей желчью? И я, честно, не понимаю, откуда в тебе ее столько. За четыре года все должно было перегореть…

Я не пыталась вырваться, но продолжала пытаться идти быстрее — раньше сядешь, раньше выйдешь, это и на ресторанный столик распространяется. Да и хотелось есть, а еще больше — заткнуть едой Глеба. Наверное, неспроста мужики первым делом, придя домой, пожрать требуют — знают, что иначе им собственный галстук вместо кляпа в глотку засунут.

— Мое нынешнее состояние не имеет никакого отношения к моему прошлому опыту. Это все о тебе, сегодняшнем. Тогда мы оба были пусть несмышлеными, зато свободными. Слышишь, свободными…

Я не повысила голос — вокруг люди, это неприлично. Да и тут хоть в рупор ори, Глеб Виноградов слышит лишь то, что соответствует его планам на жизнь. На мою. Жизнь.

— Сима, я для тебя свободен, сколько раз повторять?

Да хоть миллион! Черное никогда не станет белым, сколько не клади в отбеливатель!

— Я не пожиратель жизней. Я верну тебе свободу через два месяца, если захочешь уйти из моей.

Ты — пожиратель воли, вот ты кто! Все, на что я говорю «нет», ты обращаешь в «да» для себя. Ты — демон-искуситель. Может, я тебе и не нужна совсем. Просто тебе вдруг стало интересно меня уломать… Ты, возможно, даже спать со мной в итоге откажешься — тебе ведь просто хочется услышать от меня «да». На добровольной основе. Хотя основа будет гипноз, как у кобры. Королевской. У тебя сейчас воротник поднялся на манер змеиного капюшона…

Это что, я все-таки повернулась к нему? Смотрю в карие глаза — теплые. Верни в них циничный блеск, пожалуйста…

— Сима, я тебя напугал, да? Своим рассказом? И желанием найти вторую жену. Ты ведь соглашалась на короткий роман. Давай тогда вернемся к началу… Забудь, что знаешь про мою жену. Два месяца и до свидания. Тебе такой вариант больше подходит?

— Вот что я завтра скажу на работе? — выдала я, чувствуя, что у меня затряслись губы.

— Про меня? Это входит в рабочий отчет, что ли? — хохотнул он.

— Глеб, я серьезно!

И серьезно так дернула руку, только не получила свободу — ожидаемо. Два месяца еще не прошли.

— Так и я серьезно. Это никого не касается, кто я такой и что ты со мной делаешь вне рабочего времени. А на работу я тебе не звоню, как ты могла уже заметить.

— Ты не понял…

— Я все прекрасно понял. Ты меня стесняешься! — отчеканил он и замолчал. На секунду. На миллисекунду. — Ну что мне сделать? Пойти на барахолку ветровку купить? Тебе спокойнее будет с парнем в ветровке? Я могу и адидасовские кроссовки с четырьмя полосками надеть, если это то, что тебя во мне отталкивает.

— Это меня смущает… Глеб, у нас так не принято…

— Что так? Встречаться с кем-то взрослой женщине запрещено, что ли? По уставу? Корпоративная политика женского монастыря в действии? Чем я так плох? У меня на лбу, что ли, написано, что я женат. Что тебя не устраивает…

— Меня не устраивает, что я в итоге буду о себе думать…

— А ты не думай! — перебил Глеб. — Ты живи. Жизнь проходит. Ты не представляешь, как это страшно, когда жизнь в одночасье заканчивается… Ты теряешь и ребенка, и здоровье, и веру, что когда-то будет все хорошо. А хорошо не будет, никогда… Надо просто научиться жить с этим. Танцуй, пока молодой, знаешь, о чем это? Живи, пока ничего не болит, нигде… Кроме тараканов в голове. Дай им глинтвейнчика в виде лекарства. Может, им полегчает?

Хотелось крикнуть — громко-громко, чтобы у самой лопнули барабанные перепонки: «Оставь меня в покое!» Но ведь это некрасиво орать на виду у таких красивых зданий. Красота в человеке… Нет, красота только в окружающем мире. В людях, если и осталась, то лишь красивая оболочка. Одна вот идет со мною рядом. А внутри — ноль, ноль эмпатии и никакого понятия, что такое ухаживание. Ухаживать — это помогать беспомощному. А я до него была человеком о двух ногах и о двух руках, а теперь, кажется, даже одной головы не осталось. За меня думает его голова — и как-то у него получилось заставить мое тело подчиниться его мозгу.

— Ты не заставишь меня посмотреть на наши отношения иначе, — твердила я уже как-то совсем нетвердо.

— Я не собираюсь тебя заставлять. Я седьмым непонятным чувством чувствую, что у нас все будет хорошо… Как-то само собой… Чтобы развести руками хмурые питерские тучи. Осень — сама же сказала, что осенью нужно пить не холодное шампанское, а горячий глинтвейн, и не смотреть на меня так холодно, ведь я пытаюсь тебя отогреть, Снегурочка…

— Ну еще добавь — дурочка, — против воли улыбнулась я и опять же против воли сильнее сжала его локоть.

Я же не падаю, нет — просто качаюсь из стороны в сторону, слева направо и снова налево…

— Во сколько такси? Я должна позвонить папе.

— Во сколько скажешь. Я ничего не заказал…

— Ты мне наврал?

— Я тебя успокаивал, — улыбался он все шире и шире, все уже и уже делая смеющиеся глаза. — Скажи папе, что в кино пошла. Это короче театра. Давай спокойно поужинаем. Потом разбежимся по холодным постелям. Это будет потом…

— Что ты делаешь?

— Грею руки…

Я прекрасно видела и чувствовала, что он делает пальцами в рукаве моего плаща — мне было интересно услышать его невинную версию рукоблудия. Проверяет у меня пульс? Он же не любит называть вещи своими именами. Элементарные вещи, которые нормальные люди не впускают в свою жизнь. Зачем я перезвонила, зачем согласилась поужинать за его счет, за его же счет сходить в театр, а потом уже сама притащилась к нему домой… Нормальная? Нет… Вот он и воспринимает мое поведение элементарной ломкой. Но я же не девочка. Я же с трезвой головой шла к нему. Почему же у меня ее так сорвало?

— Не доставай телефон, — Глеб сильнее стиснул мои пальцы. До боли. Какой-то уж совсем сладостной. — Потом пошлешь ему эсэмэску. С него хватит…

А с него — с него хватит простого сплетения рук или на сей раз он сплетет и губы? Только бы не облизать их сейчас, только… Только бы он не догадался, о чем я сейчас думаю.

— Папа нервничает за меня. Я обещала ему не ломать дров…

— С подружкой? — его губы были почти что на моем ухе.

— Нет… Я про тебя ничего не сказала. Но он же понимает, что я одна и что мне плохо…

— Было б странно, если б не понимал. Но ты ж с неба парня не возьмешь. Должны звезды сойтись для начала…

— А у нас с тобой что сошлось? — поддерживала я абсолютно глупый разговор.

Да нам не о чем говорить и незачем — мы идем греться, пить и говорить глупости, чтобы разбежаться по холодным постелям. Это он сам сказал. Я только лишь согласилась с горькой правдой. Руку не убрала, телефон не достала, в душе шла с подругой в кино, а телом в кабак — с другом ли?

— Вас двое? — спросила все та же официантка, и я снова на нее не на шутку разозлилась за ее совсем не шутку.

Нас не двое. Мы не вместе. Мы по отдельности. Просто столик один на двоих.

Глеб сообщил про бронирование и про то, что он заказывал еду к определенному времени.

— Ты даже не захотел спросить, что я хочу, — сыграла я в обиженную, подходя к столику.

Ну а что — меня же просят играть в счастливую. А я не актриса — не умею притворяться.

— Если бы у нас была вся ночь впереди, я дал бы тебе время выбирать, а когда у нас ужин по цене кино, то увольте. Мне каждая минута дорога.

И он сел — первым. Наверное, чтобы я долго не стояла.

— Хоть скажи, что заказал, — проговорила я уже менее обиженно, потому что сыграть гламурную дамочку у меня и в маске не получится.

А тут вместо маски — свое собственное лицо, на котором, кажется, все давно написано. Это неправильно, но это неправильное мне почему-то нравится… Быть плохой всю жизнь — увольте, а один вечер — пожалуйста. А где один вечер, там и два месяца… Где один мужчина, там может быть и тысяча… Нет, рифма плохая. Да и я совсем плохая, я себе такой совершенно не нравлюсь, но, кажется, ему нравлюсь именно такой…

— Шашлык на тарелке. Это, надеюсь, нельзя испортить. Но пить мы будем до еды, верно? Так что нам в итоге все понравится.

А мне уже не нравится его улыбка и взгляд, которым он проводил движение моих рук от сумочки до стола: в руках телефон, в мозгах эйфория от вынужденной лжи: на экране слова про кино. Папа проглотит, если дурак. А он, кажется, совсем дурак…

Нам принесли глинтвейн — все верно, тот самый, за который он уже платил. Сейчас хотя бы попробует…

— Я даже не буду пытаться сказать тост…

И снова поганый прищуренный взгляд. Что ж, вызов принят… Я ведь один раз рискнула — прочитала в центре нашего славного города на Книжных аллеях свой опус… Тогда был микрофон и тысяча глаз. А сейчас шепот и пара карих глаз. И тысяча, миллион мурашек… Не только на спине… Но голос не дрогнет, он натренирован. И руки дрожать не будут. Нельзя проливать амброзию — не каждый же день мы боги. Это только у Брюсова все женщины от века убраны короной звездной. А у большинства мужиков мы далеко не образ божества, а так, удобная подстилка… На два месяца, пока жена отдыхает…

— Давайте выпьем за удачу, которую порой на сдачу дарует матушка-судьба, чтоб не настала нам хана. Давайте выпьем за удачу! Да, за нее, а как иначе решить нам трудные задачи, на теплой лежучи печи, жуя блаженно калачи? Давайте пить, не то заплачу! Давайте не пропьем удачу!

— Твое, что ли?

— Настолько плохо, что нельзя приписать никому из классиков? — совсем не обиделась я, ведь понимала, что нарываюсь совсем не на похвалу.

— Настолько в тему. Ну, за удачу! С поэтессой… Такого экспириенса у меня еще не было. У кого-то все в тему, а у тебя, получается, все в рифму? Интересно, к какому слову?

Ну что, я разве должна поддерживать подобную беседу? Ну правильно, у меня все через одно место. У меня вся жизнь слово из четырех букв и с двумя половинками. Только мы с Глебом совсем не две половинки, а вот на тех самых нужно ещё постараться усидеть ровно. Когда и в том месте тоже мурашки.